Холодный страх - Арно Штробель

короткие островки сна — ни один не продлился дольше часа, — Макс около шести утра сдался и, волоча ноги, побрёл в ванную. Голова раскалывалась, во рту стоял мерзкий привкус, словно после тяжёлого похмелья, хотя накануне он почти не пил.

Душ немного привёл его в чувство. А когда, наскоро позавтракав яйцом, ломтиком цельнозернового хлеба и большим стаканом апельсинового сока, он вышел из дома, усталость и головная боль стали хотя бы переносимыми. Но до хорошего самочувствия было по-прежнему далеко.

К половине восьмого он оказался в оперативной комнате одним из первых. На местах уже сидели только две молодые сотрудницы и главный комиссар Манфред Хаук — самый старший по выслуге следователь КК11.

— Доброе утро, — коротко бросил Макс и направился к широкой доске, где в хронологическом порядке, с пометками и ключевыми словами, были закреплены сводки, протоколы допросов и свидетельские показания по серии убийств.

Он быстро пробежал глазами документы и фотографии, пытаясь понять, не появилось ли чего нового.

Когда Хаук вдруг оказался рядом — так бесшумно, что Макс не услышал ни шага, — Макс невольно вздрогнул.

— Можно задать тебе личный вопрос? — проговорил Хаук так тихо, что сотрудницы не могли его расслышать.

Макс обернулся.

— Да, конечно.

— У меня в кабинете? — Хаук едва заметно качнул головой в сторону коллег.

— Эм… да. Хорошо.

Макс вышел за ним из оперативной комнаты, гадая, что его ждёт. Как и все в КК11, он знал, что Хаук прошёл бесчисленное множество семинаров по ненасильственному общению и управлению конфликтами и придавал особое значение, как сам выражался, доброжелательной и уважительной манере общения.

До пенсии ему оставалось меньше года, и, похоже, остаток службы он решил посвятить именно этому. Впрочем, было у него и другое качество: редкая способность замечать связи, которые ускользали почти от всех остальных. Поэтому в любую следственную группу его брали без разговоров.

Когда за ними закрылась дверь кабинета, Хаук начал:

— Макс, я уже некоторое время замечаю, что ты не в ладу с собой. Поэтому порой ты говоришь слишком резко. Перестаёшь улавливать эмоциональные сигналы коллег и уже не можешь на них откликаться. Из-за этого с тобой трудно общаться, и вокруг возникает ненужное напряжение, которого вполне можно было бы избежать.

— Прости, Манфред, — ответил Макс, стараясь держать себя в руках, хотя больше всего ему хотелось поинтересоваться душевным состоянием самого Хаука. — Я знаю, что ты всерьёз увлечён всей этой коммуникацией, но, может быть, не стоит забывать, что где-то на свободе разгуливает психованный серийный убийца, а мы понятия не имеем ни кто он, ни что им движет. Так что, думаю, полицейскому можно простить, если его антенны, настроенные на эмоциональные колебания коллег, сейчас работают чуть хуже обычного.

Хаук несколько секунд молча смотрел ему в глаза, затем кивнул.

— Вот именно это я и имею в виду. Ты даже не чувствуешь, что я говорю с тобой из лучших побуждений. Ты сразу воспринимаешь мои слова как нападение, и мне это искренне жаль. И, кстати, я замечаю это не только с начала нынешнего дела.

Макс поднял руки.

— Возможно. Но я повторю: сейчас я пытаюсь сосредоточиться на том, чтобы поймать психопата.

— Тогда позволь дать тебе два коротких совета. Их не так уж трудно применить.

— Ладно.

Макс уступил. Он знал: Хаук не отстанет, пока не добьётся хотя бы того, чтобы его выслушали.

— Хорошо. Для начала — нечто общее: за любой агрессией стоит неудовлетворённая потребность. Но для тебя важнее другое: полезно брать на себя ответственность за себя и за собственные решения, но ответственность за поведение других оставлять им самим.

Макс помолчал, обдумывая услышанное.

— Что ты имеешь в виду?

Хаук улыбнулся.

— Сам поймёшь, если спокойно над этим подумаешь. А теперь нам стоит заняться тем, ради чего мы здесь, — попытаться найти этого больного человека.

Он открыл дверь и вышел из кабинета. Макс ещё несколько секунд стоял на месте, глядя в проём, а потом пошёл следом.

Он и правда догадывался, что хотел сказать коллега. Всё это касалось Дженни. Того, что с ней случилось. И вопроса, который Макс с тех пор задавал себе каждый день: мог ли он это предотвратить?

И хотя многое из того, что Манфред Хаук говорил на свою любимую тему, Макс обычно воспринимал с усмешкой, сейчас он не мог не отдать должное его чуткости.

Когда Макс вернулся в оперативную комнату, Бёмер уже сидел за своим столом. Верена Хильгер тоже пришла и теперь стояла рядом с ним, что-то объясняя.

Заметив напарника, Бёмер махнул ему рукой:

— Доброе утро. Иди сюда. Верена свела результаты криминалистики.

Хильгер дождалась, пока Макс подойдёт.

— Итак: сравнение ДНК-следов, обнаруженных на местах преступлений, пока не дало ни одного совпадения. Но это ещё не окончательно: материала слишком много, и до обработки последней пробы может пройти несколько дней.

— То есть ничего нового, — заметил Макс, опускаясь на стул.

— Пока нет. — Хильгер положила предварительный отчёт на стол Бёмера. — Но вчера вечером дома я ещё немного покопалась в материалах и наткнулась на параллель с одним делом в США.

Бёмер сразу выпрямился.

— Каким именно?

— Ну, полного совпадения нет, но сходство есть. Там один мужчина убил двенадцать человек — все жертвы были женщинами старше шестидесяти пяти. На нём была маска паука. После убийств он делал полароидные снимки — селфи с каждой жертвой — и оставлял их на месте преступления.

С тяжёлым вздохом Бёмер откинулся на спинку кресла.

— И что, его поймали?

— Нет. Тогда его так и не нашли. В какой-то момент он просто прекратил.

— Очень интересно, Верена. Только, к сожалению, нам это мало что даёт.

Она пожала плечами.

— Я просто решила упомянуть. И ещё: надевание маски, вероятно, равнозначно отказу от собственной личности. То есть убийство совершает как бы не подлинное «я».

— Надо же. Это ты подхватила у того «свободного психотерапевта», господина Кесслера? — спросил Макс, заставив себя улыбнуться.

— Нет, это теория ФБР. Но, кстати, этот тип вчера во второй половине дня снова объявился. Вам ещё не говорили?

— Нет, — буркнул Бёмер. — И, честно говоря, этот псих меня уже не интересует.

— Ну, возможно, зря. Он сказал, что считает наглостью с вашей стороны игнорировать его предложение помощи и по-прежнему не сообщать ему подробностей убийств, хотя он, по его словам,