Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

class="p1">– Вы абсолютно соответствуете образу жертвы этих убийств и по возрасту, и по типу внешности: вам нет восемнадцати, и вы необычайно красивы. Полагаю, что последнее обстоятельство хорошо вам известно.

Машенька смущенно опустила глаза.

– Допустим, да. Но ведь я не одна такая, в городе достаточно красивых девушек моих лет!

«Не настолько красивых и без массивных генных мутаций», – подумала Алина, а вслух сказала:

– На самом деле, выборка не так велика, как может казаться. Кроме того, нельзя игнорировать опасность потому лишь, что есть и другие, которым она грозит.

– Что ж, вы правы, – задумчиво согласилась Машенька. – Знаете, пожалуй, я уеду в Усадьбу к отцу! Да, точно! Если, по вашим словам, угроза для меня исходит извне, то места безопаснее Усадьбы Сфинкса не найти: по периметру территории электрическая ограда, охрана с оружием у ворот, да и вокруг самой Усадьбы ночами несут дозор слуги.

– Все это очень хорошо, но стоило бы продумать дополнительные меры защиты: этот убийца расправляется с жертвами в их собственных квартирах и не щадит тех, кто окажется рядом. Может быть, имеет смысл нанять кого-то вроде личного телохранителя!

– На этот счет не волнуйтесь! В Усадьбе есть человек, способный меня защитить!

Алина заметила, как Машенька вдруг порозовела, и улыбнулась.

– Похоже, это кто-то особенный?

– О да! – воскликнула Машенька.

Она стала рассказывать; Алина слушала, и чем с большим жаром Машенька говорила о волнующе загадочном незнакомце в черном, появившемся вдруг в Усадьбе, о том, как он одинаково блестяще владеет словом, пистолетом и саблей, как ввязался ради нее в дуэль с опасным противником и победил, проявив при этом редкое великодушие, как он эрудирован, цинически романтичен, чувствителен и умен, – тем более Алина чувствовала, что внутри все словно бы сжимается, покрываясь инеем, и сердце стискивает тоскливый холод. Когда Машенька с восторгом пересказала историю о победе в рукопашном бою над вервольфом, оно заледенело вовсе.

– Говорите, одолел волка-оборотня? – онемевшими губами выговорила Алина.

– Да! Ах, понимаю, звучит фантастически…

– Отчего же, я вполне могу себе такое представить.

И она в самом деле живо представила: огромный пустой цех заброшенного завода, ночь, всполохи выстрелов идущего снаружи боя, огромное, во всю стену окно, разбитые стекла которого рухнули вниз, как ножи гильотины, и обезглавленный труп гигантского волка. Алине вдруг захотелось крикнуть, что не было никакой победы в схватке с вервольфом и ему просто тогда повезло; что вся эта манерная эстетская мизантропия лишь фасад, скрывающий пустоту, что Машенька, как и она сама в свое время, просто не замечает за мороком отрицательного обаяния такого количества развевающихся по ветру «ред флагов», что ими можно украсить на майские праздники провинциальный город – кричать, и самой в это нимало не верить.

– Что с вами? – Машенька пытливо посмотрела Алине в глаза. – Вы так побледнели.

– Все в порядке, просто я еще немного слаба. Что же, вы полностью доверяете этому своему… как, кстати, его имя?

– Родион, – нежно произнесла Машенька.

Алина почувствовала, как заледеневшее сердце оборвалось, упало и разлетелось на сотни кусков.

– Он обещал всегда меня защищать, и я ему верю, – серьезно продолжила юная баронесса. – Знаете, я чувствую, что он тот самый.

«Бедная девочка», – подумала Алина. Ей одновременно хотелось задушить ее и обнять. Новость о беременности Марии Аристарховны фон Зильбер в свете последних новелл ныне приобрела особые оттенки и краски.

– Наверное, я все же пойду, – сказала Машенька. – Вы очень бледны, простите, что утомила…

Она ушла, пообещав в ближайшее время непременно переехать в Усадьбу, как только закончит с неотложными делами в Санкт-Петербурге, и сообщить об этом Алине. Та с энтузиазмом поддержала этот план, поблагодарила снова за приятный визит, пожелала всех благ, а после, проводив гостью, долго сидела в кресле у столика, на котором стояли чашки и тарелки с недоеденным тортом, и молча смотрела в клубящуюся серую пустоту неба. Хотелось встать к ней лицом, зажмуриться и завыть навстречу промозглому ветру.

Назавтра, 25 октября, к вечеру снова явились медсестры с уколом. Алина почувствовала, что в этот раз ощущение от того, как лекарство входит в мышечную ткань, было немного другим.

– Это мексидол? – на всякий случай уточнила она.

– Да, как обычно, – ответила медсестра и даже показала Алине ампулу.

– Значит, просто показалось.

Они ушли, а Алину опять стало клонить в сон, на этот раз с какой-то особенной, непреодолимой силой. Она едва добралась до кровати, и тут же провалилась в непроницаемую черноту, более похожую на небытие, и погружалась в нее все дальше, на глубину, в которую не проникало из внешнего мира ни мысли, ни звука.

* * *

Вдоль аллей дул колючий ледяной ветер. Осень кончилась, и, хотя на календаре еще был конец октября, уже не было ничего, что составляет ее мимолетную, хотя и пышную красоту. Оранжево-багровый убор деревьев исчез, словно раздраженно сорванный второпях, и только неопрятные клочки потемневшей сырой листвы остались висеть на голых ветвях, как мишура, застрявшая в иглах новогодней ели, выставленной на помойку. Холодное солнце более не сверкало золотом в бледно-голубом небе, но скрылось за темным пологом косматых, непроницаемо серых туч. Праздник кончился, его проводили, наступало деловитое предвестье зимы, пора заколачивать ставни, запирать двери покрепче и пересчитывать зерно в закромах. Никто уже не гулял просто так по центральным улицам города; все торопливо шли быстрым шагом, прячась за поднятыми воротниками, подгоняемые порывистыми толчками ветра.

За полчаса Вика продрогла и почти отморозила уши и кончики пальцев. Она терпеть не могла это время между осенью и зимой, сумрачное безвременье с истинно петербургским тяжелым характером, когда еще кажется, что слишком рано для шапки и варежек, но уже явно поздно для беспечных прогулок. Ей повезло еще, что она не попала под дождь: он, кстати, явно собирался в скором времени присоединиться к ветру и холоду, а судя по цвету нависших над городом туч, не один, а в компании с мокрым снегом.

Какие уж тут прогулки.

Но и отказаться от них Вика не могла. В последнее время она чувствовала себя как-то странно: то спала целый день и всю ночь, будто ленивая кошка, и видела странные темные сны, которые не запоминались, но оставляли смутное, щемящее чувство; то, наоборот, ощущала такую силу и бодрость, что хотелось скакать по кухонным шкафчикам и по крышам, хохотать, догонять кого-нибудь, убегать или драться; то вдруг начинала необычайно остро ощущать звуки и запахи, и слышала, как глухой ночью этажом ниже слепой старик, скрипя пружинами продавленного древнего ложа, встает, чтобы выпить воды и выкурить крепкую папиросу.

Прогулки ее успокаивали.