Усадьба Сфинкса - Константин Александрович Образцов

оказался сверху; он уселся Алине на грудь и с силой ударил кулаком в лицо. Звонкая резкая боль разлетелась от сломавшейся переносицы. Шинкарев, оскалившись, продолжал бить: следующий удар пришелся в глаз, еще один рассек губы. Алина уперлась ногами и резким движением подняла бедра. Шинкарев потерял равновесие, скатился с нее, но тут же вскочил и ударил ногой. Алина откатилась к стене. Он подпрыгнул и, приземлившись сверху, обеими ногами с силой вбил ее в пол. Ребра хрустнули, воздух вырвался из легких с надсадным кашлем. Прыжок вышел неловким, и Шинкарев снова повалился на пол, изрыгая чудовищные ругательства. Алина попыталась лежа ударить его каблуком в пах, но промахнулась. Он поднялся, уперся для устойчивости ладонями в стену и принялся пинать и топтать ее с неистовым остервенением. Алина пыталась сжиматься, прикрываться руками, но яростные удары все равно попадали по почкам, в живот, по уже поломанным ребрам. Внутри пульсировала пронзительная, раздирающая нервы боль. Алина в отчаянии попробовала схватить Шинкарева за ногу, и тут же получила жестокий удар в голову.

Мир исчез в ослепительной белой вспышке. Уши наполнил тонкий, зудящий звон. Шинкарев продолжал бить, но Алина уже не чувствовала боли. Тело стало чужим, сознание медленно уплывало. Удары обрушивались, тяжелые, беспощадные, словно кто-то забивал сваи, и Алина отчетливо поняла, что Шинкарев не просто бьет – он ее убивает, и не остановится, пока не убьет, не затопчет, но и тогда еще долго будет пинать бездыханное тело, хрипло выкрикивая, как сейчас:

– Сука! Сука! Сука! Сука!!!

– Стоять! Полиция!

Шинкарев, тяжело дыша, обернулся. У входной двери стоял Адахамжон. Двумя руками он держал пистолет, и ствол его был направлен на Шинкарева.

– Стоять!

Алина с трудом повернулась. Сознание возвращалось толчками вместе с болью.

Шинкарев сплюнул и пошел на Адахамжона.

– Стой! Буду стрелять! – крикнул тот.

– Ну, стреляй! – заорал Шинкарев, продолжая идти. – Ну! Стреляй! Чё ты?! Чё ты?! Стреляй, чё ты?!

Адахамжон держал пистолет твердо, но губы его дрожали.

– Я буду стрелять, – сказал он.

– Ну! Так стреляй! Ну! Ну чё?!

Шинкарев махнул рукой, умело перехватил пистолет сверху и вырвал его из рук Адахамжона.

– Как ты стрелять собирался в меня, чепушила? Ты с предохранителя даже не снял его!

Раздался щелчок и лязгнул затвор. Шинкарев вскинул руку. Коротко хлопнул выстрел. Пуля попала Адахамжону в левый глаз и вышла через затылок, вонзившись в трухлявую дверную притолоку и забрызгав ее кровью и мозгом. Он запрокинул голову, упал навзничь, дернулся и затих.

– Гондон, – изрек Шинкарев. – Чебурашка черномазая.

В следующий миг сокрушительный удар обрушился ему на затылок.

Шинкарев покачнулся и выронил пистолет. Алина, едва стоя на подкашивающихся ногах, широко размахнулась подобранной среди обломков стены неструганой, толстой доской и врезала еще раз. Шинкарев упал на четвереньки и пополз в комнату, тряся головой. Алина, покачиваясь, шла за ним следом. Третий удар опрокинул его на спину; доска переломилась, оскалившись длинными тонкими щепками. Шинкарев лежал, поводя руками и ловя воздух широко раззявленным ртом. Алина с размаха уселась на него сверху, перехватила обломок доски вертикально и силой опустила вниз. Удар широкой и острой, как лезвие, щепы пришелся в раскрытый рот, разрубил почти полностью щеки и перерезал язык. Волна густой темной крови мгновенно залила ему лицо и горло. Алина закричала, и с силой опустила доску еще раз, и еще, пока обломок щепы не сломался, застряв в челюстных мышцах.

Она поднялась. Шинкарев лежал на спине; кровь толчками выплескивалась из глубоких рубленых ран и клокотала в горле, откуда вместе с бульканьем вырывалось ритмичное:

– …а… а… а… а…

Алина, поднялась, облизнула и вытерла залитые кровью губы и, пошатываясь, вышла в коридор. Пистолет валялся у стены. Она трудом нагнулась, подняла его, вернулась в комнату и выстрелила. Пуля взлохматила ткань черной куртки, по которой стало медленно расплываться темное сырое пятно.

– …а …а…

Алина, не целясь, выстрел за выстрелом разрядила в лежащего Шинкарева весь магазин. Затвор замер, обнажив ствол.

Все звуки стихли.

Пол вдруг накренился, ушел из-под ног, а стена, резко надвинувшись, ударила в спину. Боль в сломанных ребрах отозвалась во рту металлической горечью. Алина посидела немного и попыталась встать на ноги. Сделать это получилось с трудом. Она подошла к девочке: та все так же неподвижно сидела в углу на матрасе, пряча в коленях лицо.

– Эй, – тихо позвала Алина. – Не бойся, все кончилось. Он больше тебя не обидит. Тебя никто не обидит.

Девочка молчала, не шелохнувшись.

– Эй, – сказала Алина и тронула ее за плечо.

Та вдруг вскинула голову и оскалилась. Алина увидела совершенно белое, покрытое красными прыщами лицо, черные зубы и едва заметные булавочные точки зрачков в водянистых глазах.

– Я сама с ним пошла! – закричала девочка тонким, визгливым голосом. – Сама, понятно тебе! Сама!!!

Она выхватила из широкого переднего кармана кофты какие-то бумажки и швырнула ими в Алину. Это были смятые сторублевки.

– Я сама! Сама пошла!!! Сама!

Алина привалилась к стене и закрыла глаза.

Глава 19

Наши тени причудливо изгибались, тянулись по деревянным крашеным стенам и светлому потолку, склонялись друг к другу, дрожали и двигались в красноватых отсветах камина и колеблющихся свечей, как будто жили собственной, таинственной жизнью.

– Какая необычная пара, – заметил я.

– Ты о нас? – спросила Машенька.

В жарком сумраке ее тело белое, словно нежнейший фарфор, а полчаса назад оно ярко светилось, как лунное серебро, – может быть, дело было в особом, пронизанном светом свечей полумраке спальни, а может быть, в том, что несколько раз неузнаваемо искажало ее лицо выражением словно бы восхитительной муки и делало голос низким и хриплым…

– Нет, о них, – показал я на тени.

Мы сидели на полу у камина на первом этаже, устроившись на подушках и одеялах, которые притащили из спальни. Пахло сухими цветами, свечами и дымом, и кладбищенский домик окружала торжественная и недвижная, словно вечность, глубокая ночь.

Машенька присмотрелась к теням.

– А я думаю, что это и есть мы, только настоящие. Нам рассказывали на психологии, что тень – это то, какой ты на самом деле, твое внутреннее, скрытое я. Не такой, каким тебя видят другие, не такой, каким хочешь себя показать, а тот, кто ты на самом деле. Внутренняя, истинная личность, которая у каждого своя, просто у подавляющего большинства в ней ничего интересного, и состоит она в основном из глупости, лени и жадности. У спутников Одиссея, например, тенями были свиньи, поэтому они в них превратились.

– Их превратила Цирцея, – уточнил я. – За безобразное поведение.

– Вот именно! А