Патриот - Дмитрий Ахметшин

Рот складывается в осуждающую гримаску. Ислам торопливо, пока она не завелась ещё что-нибудь говорить, спрашивает, что же всё-таки случилось. Оля мотает головой; голова, кажется, ещё больше проваливается в колпак.

— Я зайду за вещами. А ты подождёшь здесь? А может, лучше пошли со мной?

— Расскажи прямо сейчас.

Оля думает секунду, а потом кивает. Лицо очень живое, скользкое, как мыло. Напоминает детскую мозаику из пары десятков кусочков. Пара их в центре отсутствует, а между тем на этих двух кусках — самое важное, без них картинка разлетается на тысячи легкомысленных цветных лепестков. Ислам размышляет, тактично ли наклониться и нашарить там, под шапкой, глаза. Может, тогда детали мозаики сложатся в единое целое.

— Жалко, что всё так получилось. Жалко твоего друга.

Она роняет руки и, шелестя дождевиком, опускается на корточки. Задумчиво, переваливаясь в своих огромных жёлтых кедах с пятки на носок, рассматривает двор. Исламу в голову приходит обескураживающая мысль, что глаза запросто могут оказаться пришитыми разноцветными пуговицами.

— Так вот. С какого момента рассказывать? Ты не слышал, как пришла милиция?

— Нет.

— Они сказали, что мы можем забыть о свете. Колотили в дверь и стучали дубинками в окна через решётки. Приказывали открыть немедленно, иначе пустят в ход эти страшные болгарки, чтобы спилить решётки, и тогда нам не поздоровится.

Ислам садится рядом и пробует босой ногой мокрый асфальт. Деревья стряхивают на голову морось, и сквозь слепую предутреннюю мглу проступает вытоптанный газон и разнесённая по всему асфальту десятками ног грязь. От земли поднимается пар: она остывает, опускает шерсть на загривке, пытаясь как-то зализать раны и отпечатки чужих подошв.

— С ними были ещё какие-то люди. Вон там стояли. Женщина и мужчина. Мужчина был с большим животом и с маленьким портфелем, и он поставил портфель на капот милицейской машины. Она была не совсем милицейская, без мигалок, но полицаи на ней и приехали. Он жевал жвачку, я это поняла по тому, как движется его подбородок, и словно бы скучал. И ещё была женщина, с таким же портфелем, но огромным. Она сердилась. Стояла и записывала что-то, а на шее у неё висел фотоаппарат. Они мне показались самыми важными, эти двое. А ещё тот мужик посмотрел в окно и как-то увидел нас. Там же шторы и всё заставлено, а мы смотрели, как мышки. Но он всё равно увидел.

— И что он сделал?

— Посмотрел, а потом опустил голову и стал дальше жевать жвачку. Он посмотрел на нас так, как будто нас нет.

— Может, он просто не видел.

Она вспыхнула горячими волнами красноречия, и сеточка капилляров запламенела на скулах алыми цветами:

— Точно говорю, видел. Я вдруг подумала: если бы он увидел меня голой, у него бы не встал. Мы для него просто никто. Мухи, которые кружатся над ним после того, как он вкусно поест в каком-нибудь ресторане, и то больше значат. Знаешь, как я радовалась, что у нас, за этими стенами, таких не водится? И этих женщин, и таких мужчин. Наверное, они из какого-то министерства. Что ты думаешь о министерствах? По-моему, это ужасно.

— Я думаю так же, — сказал Ислам, хотя думал сейчас только о привкусе рвоты во рту. Где-то вопили, словно закрытые в коробке котята, другие мысли, действительность и события прошедшего вечера колотятся изнутри, но Ислам понимает, что выпускать их — себе дороже. Ему важно услышать изложение событий, но добиться от этого существа краткости невозможно. — Все министерства нужно сгнобить.

— Мальчишки были тихие, просто стояли в то время, как из-за двери доносились ругательства, и молчали. А мы смотрели в окно на втором, и Лёня смотрел в окно, только на первом, где решётки, и менты его видели. Знаешь, сколько ему ругательств пришлось выслушать? Всё-таки куда сложнее, когда тебя ругают в глаза. Очень сложно. Я не представляю, как он выдержал.

— Они уехали?

Глупый вопрос.

— Нет. Ребята начали разбирать баррикаду, там, где дверь. Очень быстро, передавали по цепочкам предметы и оставляли их у стен, в десять рук унесли шкаф.

— Там был Миша?

— Там был Миша, спокойный, как гора. Он один поднял и унёс к стенке диван.

Она бросает рассказ, втирая его во вспотевшие ладони. Утыкается в сгиб локтя, дождевик там сминается, превращается в ущелье, по которому вот-вот потекут реки слёз.

— Ты знаешь, Ислам? — голос хрупкий и спокойный. Такой, может быть, бывает у переболевшего и охрипшего диктора новостей, когда он пробует, может ли работать или лучше ещё подождать. Эмоции засохли и осыпались, словно розовые лепестки с куста в октябре. — При мне ещё никто вот так не нарушал закон. Это же всё-таки закон, не важно, за стеной мы или где-то ещё. Не важно, что мы себе вообразили. Закону и власти на это наплевать. Вся эта игра в государство — это же всего лишь игра.

— Я с Яно придумывал это всерьёз, — возражает Ислам.

— Прости. Я не хотела обидеть тебя или твоего друга.

Касается руки Хасанова и отдёргивает пальцы.

— Потом ребята добрались до двери. Так же, в тишине, не разговаривая. Знаешь как было это страшно? Ими как будто кто-то управлял. Дёргал за ниточки сверху. Хотя сейчас мне кажется, что они все настроились на одну волну. Подкрутили каким-то образом ручки своих приёмников и поймали одну волну. Там первым был, по-моему, Лоскут, он отодвинул засов и отпер дверь.

Она закрывает лицо руками, словно размазывает по нему усталость от прошедшей бессонной ночи и невозможного, нереального утра.

— Этим всё и должно было закончиться. Все наши шалости.

— Чем — закончиться?

— Я не видела, что было дальше. Плохо видела. Как будто кто-то открыл водопроводный кран, а ребята, как вода под напором, хлынули в эту дверь. Как горячая вода. От них буквально шёл пар. Я заметила у многих в руках какие-то железяки, и, как только оказывались снаружи, они пускали эти железяки в ход. И кулаки. Никогда не видела, чтобы кто-то так дрался кулаками. Ментов было человек с пять, и они ничего не могли сделать с такой оравой. И секунды не прошло, как они уже лежали на земле, взрослые мужики, а их пинали по голове. У кого-то пошла ушами кровь. Тут, наверное, до сих пор валяются вещи из их карманов.

Она сделала паузу, хрипло втянула ноздрями воздух.

— Те трое куда-то подевались, я не видела куда. Если бы того дядьку догнали и начали пинать ногами, я бы нисколько его не пожалела. Я бы посмотрела, как его живот колышется под ногами ребят, как холодец, как на его рубашке появляются капли пота. Я пацифистка, но такого… такого…

Встаёт, и Ислам, глядя снизу вверх, наконец успевает нанизать на ниточку восприятия её глаза. Они — словно большие влажные фасолины, чёрные и твёрдые, Ислам не выдерживает их тяжести, опускает взгляд и рассматривает округлые полноватые коленки, упакованные в синюшные крашеные джинсы.