Патриот - Дмитрий Ахметшин

— Спасибо.

Игорь исчезает, словно в старинном проекторе перещёлкнули кадр, и Хасанов обнаруживает себя где-то на отшибе мироздания, прислонившимся к спинке дивана с другой, с жёсткой его стороны. С едва початой бутылкой перцовки. Приятно липнут к бутылке пальцы, кожа на лице горит, когда Ислам пытается вытереть тыльной стороной ладони губы, щетина впивается в кожу сразу на две стороны. Интересно, ежи чувствуют себя так же, когда цепляют себе на спину веточку ранеток? Будто собственные иголки входят под кожу.

Ежей тут нет, зато есть Пашка. Сидит перед ним на корточках. Ислам что-то говорит, но он только отмахивается:

— Хасанов. Я понимаю, что сейчас не время, но ребята волнуются.

— За меня не нужно волноваться. Я в порядке.

— Ты в порядке, — покорно соглашается Паша, отбирая бутылку. Делает глоток, внушительный пузырь устремляется к донышку. Морщится и, чавкая долькой колбасы, продолжает: — Они не совсем. Может, выйдешь к ним? Успокоишь как-то, я не знаю… Можешь даже с ведром воды.

— Зачем? Мне это не нужно.

— Ладно, скажу, как есть. Они в ярости. Как — знаешь? — как высушенный солнцем лес. Прости мне эту лирику, но они и правда на пределе. Яник погиб, и это высушило их покруче любого солнца. Может, только это их и высушило: до этого все держались молодцом.

— Надеюсь, никто не будет курить.

Паша выражает солидарность с его надеждами и исчезает. Нужно искать другое укрытие, думает Хасанов, это уже вскрыли ножом проблем, от которых его сейчас уносит немыслимо далеко грозовым ветром и чёрным морским течением. Можно уйти к Гоше, он наверняка не будет против. Этот пропитанный сыростью тип не подвержен всеобщей засухе, среди его устойчивого мира, среди старинных кассет с улыбающейся физиономией Боно и стильными Bad Boys Blue, среди витающих в воздухе с характерным жужжанием, растерянных хозяином букв и неизменного запаха полироли для дерева можно найти какой-то кратковременный отдых…

Ислам не пошёл к Игорю. Поднялся наверх, к вытяжным трубам и крошечному окошку с чердачной лестницей, и напился там в одиночестве. Лежал на спине и чувствовал, как ночь накатывала на него волнами, как приподнимается, будто бы дышит, под ним пол, и здание иногда вздыхает, с ног до головы пробираясь тоскливым скрипом. Перекатывается с одной грани на другую бутылка «Немирова», и подползает, чтобы свернуться калачиком во рту, тошнота и горечь.

Мыслей не было. Ему никого не хотелось видеть, и никто не приходил. Даже Наташа, которая уж точно знала, где искать. Сначала Ислам сидел в углу над окошком на груде сложенных один на другом древних кондиционеров, катал между ладонями банку рыбных консервов и двигал ногой собачью миску с присохшей к жестяному дну кашей. Наверное, одно из прошлых поколений студентов держало здесь дворняжку. Интересно, что с ней стало?.. Ислам думал запустить этими предметами в первого, кто покажется в дверях. Но таковых не оказалось. Потом лёг, почувствовав спиной и затылком трепыхание лёгких старого здания, и, слившись своим дыханием с его ритмом, уснул.

Просыпается задолго до утра, от того, что рот наполнился горечью и тёплая жижа неприятно стекает по горлу. Пространство стоит перед ним, словно аквариум на трёхногом табурете, любое движение головы кренит конструкцию в одну или другую сторону. Ислам слишком поздно это понимает и, чтобы не расплескать, зажимает себе рот. Но выпуклый мир уже клонится на один край, будто авиалайнер с подбитым крылом. Хасанов переваливает вялое тело на колени и выплёскивает пропитанные желудочным соком внутренности в собачью миску.

Время словно расплескалось по полу вместе с этой жижей, и Хасанов распростёрся рядом, раскинув руки и ноги по углам тесного чердака. Сознание поймали на крючок, словно большую рыбу, и теперь с натугой вытягивают к поверхности. В лёгких — бритвенное лезвие.

Ислам сгибается от кашля. Шевелит кончиками пальцев бутылку, переворачивает её на другую грань, чтобы показалась этикетка. Надо же, оказывается, водка была с мёдом и перцем. А он чувствовал… а чёрт его знает, что чувствовал. Но точно не мёд и не перец. Кажется, всё это так и осталось во вчера, скользнув по памяти струйкой холодного воздуха. Даже не может вспомнить, о чём думал…

Поднимается на ноги, замечает, что слишком тихо. Играет на проржавевшем органе ветер, будто безумный монах под сводами арочной залы, и за окном видны, словно тёплые течения в глубинах океана, его потоки. Ночь в самой дремучей фазе, даже фонарь где-то среди молоденькой листвы, только-только начавшей пробиваться из почек, устало моргает, меланхолично нависнув над сворой мошкары.

Глаза словно протекли в темноту или темнота просочилась бородой мха в глаза, но, несмотря на полное отсутствие света, можно перемещаться, не боясь сломать пальцы о порог или набить себе шишку.

Здесь и правда никого нет. Ни души. Ислам падает по пищеводу дома, словно проглоченная им впопыхах одинокая оливка, в то время, как весь завтрак давно уже переварен им и спущен в кишечник улиц. Может быть, так оно и есть… На секунду задерживается возле третьего этажа, закрыв глаза, проходит мимо того места, где погиб Яно. Становится страшно, и Ислам бежит, перепрыгивая через три ступеньки и рискуя переломать себе ноги.

Вот и проходная. Гуляющим здесь ночным воздухом невозможно надышаться: входная дверь нараспашку, внутрь робко заглядывают звуки улицы. Пол усеян кусками мебели и какой-то трухой. Не очень-то разглядишь, можно только догадываться, что там звякает под твоими ногами. Всё это вместе похоже на поле сражения, только роль тел здесь исполняют поломанные стулья, перевёрнутый и похожий на труп лошади кожаный диван.

Ислам выковыривает из разломанной пополам полочки для обуви сланцы и выталкивает своё тело в кровеносную систему города. Ожидает приступы боязни открытых пространств, но вместо этого накатывает облегчение: ощущение дома пропало из здания за спиной вместе с людьми, и на улице теперь находиться легче, чем внутри.

Чей-то голос — как хлопок в ладоши: такой же внезапный и такой же бессмысленный для воспалённого сознания.

— Ислам? Это вы? — настойчиво повторяют где-то рядом, и Ислам вертит головой, пытаясь сообразить, откуда этот писк.

Он видит Олю, ту самую, о которой Наташа отзывалась, как о хиппи. В действительности Оля похожа на маленького зелёного лягушонка. Упакована в зелёный дождевик, такая низкая, что кажется, под полами дождевика совсем нет ног. Сразу начинаются бёдра.

Трудно что-то разглядеть в такой кромешной тьме, и Ислам только теперь замечает, что воздух пропитан влагой и небо нависло почти над головой, нанизанное на шампур офисного центра неподалёку.

На голове у неё полосатая вязаная шапочка, по обе стороны на лицо спускаются светлые влажные локоны. Лицо такое конопатое, что, кажется, целиком покрыто сеточкой капилляров, крошечный нос и большой выразительный рот. Глаз из-под шапки Исламу не видно: они целиком утонули в её складках.

— Что ты тут делаешь?

— Вернулась за вещами, — говорит она деловито. — Сейчас, пока здесь никого нет. Утром уже вряд ли отдадут. Да ты же, наверное, ничего ещё не знаешь. Все ушли полтора часа назад… Ребята не смогли тебя найти. Что это за подход к делу — так прятаться? Я думала, ты ответственный, раз на тебя там так все молятся.