Виланд - Чарлз Брокден Браун

его сестра разделяет всеобщую ненависть к нему. Если я сумею разуверить его в этом и убедить, что, хотя я считаю его поступки плодом обмана, у меня ещё сохранилась прежняя любовь к нему и вера в чистоту его побуждений, — это только доставит ему радость. Если он узнает, что я уехала, даже не попытавшись увидеться с ним, что он подумает обо мне? По своему великодушию, он не станет жаловаться, но сочтет мое поведение и жестоким, и бесчеловечным. Дорогой сэр, мне и впрямь необходимо увидеться с ним. Невозможно уехать, не повидавшись с братом.

Может быть, это не принесет ему никакой пользы, но я уеду с сознанием выполненного долга. Кроме того, — продолжала я, — если это всего лишь приступ болезни, который на время овладел им, может быть, мое присутствие произведет на него благотворное воздействие? Разве нет возможности, что мой вид приведет его в чувство?»

«Нет, — ответил дядя с легким нетерпением в голосе, — никак нельзя надеяться, что твой приход окажет на него такое воздействие, и поэтому, помимо всего прочего, я удержал бы тебя от этого визита. »

Его слова поразили меня. «Разве нельзя желать, чтобы была исправлена столь роковая ошибка?»

«Меня удивляет твой вопрос. Подумай о последствиях его заблуждения. Он ведь убил жену, которую любил, детей, которых обожал. Что дает ему возможность перенести воспоминания об этом, если только не вера в то, что поступил он так, как повелевал ему долг? Захочешь ли ты совершить опрометчивый поступок и лишить его этой веры? Захочешь ли ты вернуть ему разум и убедить его в том, что в эту дикую ярость его привел обман чувств, а то и дьявольское наваждение?

Сейчас он находится в радостном и приподнятом состоянии духа. Он убежден, что достиг более высокой степени совершенства, чем любой другой человек. Цена его жертвы только повышается в глазах Всевышнего, благодаря той ненависти и гонениям, которым он подвергается здесь, и страданию, к которому его приговорили. Вера в то, что даже родная сестра покинула его и присоединилась к его врагам, обостряет его чувства и усиливает его веру в божественное одобрение его поступков и в будущее вознаграждение.

Если он перестанет заблуждаться на этот счет, какой поток отчаяния и ужаса захлестнет его! Вместо того, чтобы ждать высшего одобрения и лелеять радужные мечты, не возненавидит ли он себя и не станет ли себя терзать? С ним может случиться более ужасное и дикое помешательство, чем сейчас, и он может совершить насилие над собой. Поэтому я умоляю тебя, откажись от этой затеи. Если ты спокойно поразмыслишь об этом, ты поймешь, что твой долг состоит в том, чтобы старательно избегать встречи с ним. »

Взгляд мистера Кэмбриджа на эту проблему заставил и меня взглянуть на нее по-иному, не так, как прежде. Я не только не могла не признать разумности его точки зрения, но по-иному увидела ту бездну несчастья, в которую был повержен мой брат. Я молчала и не знала, что сказать.

Теперь, думала я, ясно, что Виланд либо маньяк, верный слуга Господа, либо жертва дьявольского обмана или жертва человеческой хитрости.

Мне пришло в голову, что во время своего визита к нему мне следует хранить молчание. Визит должен быть коротким: меня устроит, если я только лишь взгляну на Виланда. Поскольку перемена в его сознании была бы нежелательна, я буду вести себя так, чтобы подобная опасность не возникла, иначе я могу причинить ему вред.

Но я была не в силах преодолеть отрицательного отношения дяди к этой затее. Все же я настаивала, и он понял, что для того, чтобы я добровольно отказалась от нее, ему следует быть более откровенным со мной. Тогда он взял обе мои руки в свои, и взволнованно глядя мне в лицо, произнес: «Клара, тебе нельзя идти к нему. Мы должны уехать отсюда как можно скорее. Глупо скрывать от тебя истину, и, поскольку заставить тебя отказаться от этой затеи возможно, лишь сказав тебе всю правду, следует тебе сказать её.

Моя дорогая девочка, — продолжал он с еще большей настойчивостью, — на самом деле безумие твоего брата носит странный и пугающий характер. Его душа, которая раньше руководила его телом, исчезла. Остался только внешний облик, но умного и доброжелательного Виланда больше не существует. Теперь им полностью владеет ярость, которая жаждет крови, которая восстанавливает его против всех людей, которая направляет его силы против всего того, что было ему когда-то дорого.

Тебе не следует спускаться к нему в его подземелье. Он взглянет на тебя не раньше, чем даст выход своей ярости. Он моментально сбросит свои оковы и кинется на тебя. И ничто тогда не спасет тебя от него.

Он не избавился от той иллюзии, которая побудила его убить Катарину и детей. Этот призрак, это воображаемое им существо требует у него твою жизнь и жизнь Плейела. Виланд жаждет выполнить это требование. Дважды он бежал из тюрьмы. В первый раз, как только он оказался на свободе, он поспешил к дому Плейела. Была полночь, и Плейел уже лежал в постели. Виланд, никем незамеченный, пробрался к нему в спальню и поднял полог кровати. По счастью, Плейел в этот момент проснулся и сумел избежать яростного нападения своего шурина, выпрыгнув из окна во двор. Счастье, что он не разбился. Поднялся шум, и, после усердных поисков, твоего брата нашли в твоей спальне, в твоем доме, где он, без сомнения, пытался найти тебя.

На него надели еще одни кандалы и удвоили стражу, но каким-то чудесным образом ему снова удалось вырваться на свободу. Теперь он, по чьей-то неосторожности, знал о твоем местопребывании, и если бы весть о его побеге не распространилась бы мгновенно, твоя смерть пополнила бы список его ужасных деяний.

Теперь ты видишь, насколько опасна твоя затея. Тебе не только не следует видеться с ним, но ты должна уберечь его от возможности обагрить свои руки твоей кровью. Ты должна уехать из этой страны. Нет надежды на то, что он когда-нибудь выздоровеет, и никакими мерами нельзя обеспечить тебе безопасность, как только разделив вас океаном.

Признаюсь, я приехал сюда с намерением жить вместе с вами, но все эти несчастья изменили мои планы. Твоя безопасность и мое счастье заключаются в том, чтобы ты уехала вместе со мной, и я прошу тебя согласиться на это с легкой душой. »

После этих слов невозможно было настаивать на моей затее. Я