Виланд - Чарлз Брокден Браун

такие страшные подозрения. Я не могла понять, почему он ничего не сказал дяде по этому поводу. Вероятно, время или какие-то новые события заставили его переменить свою точку зрения. Вероятно, он не хотел, хотя и считал меня виновной, ронять меня во мнении моего ближайшего родственника. Я поняла, что он часто навещал меня во время моей болезни, провел много ночей у моей постели и выражал крайнее беспокойство по поводу состояния моего здоровья.

От путешествия, в которое он собирался отправиться после нашей последней встречи, его заставила отказаться происшедшая вслед за этим катастрофа. До сих пор я ошибалась относительно причин, побудивших его предпринять это путешествие. Дядя объяснил мне, в чем было дело, и его рассказ возбудил во мне удивление, но не сожаление. В ином состоянии духа я, возможно, пришла бы в еще большее отчаяние, но в данный момент это доставило мне больше удовольствия, чем огорчения. Вероятно, это было не самое выходящее из ряда вон событие из описанных здесь. Оно вызовет у вас меньше удивления, если я добавлю, что мое безразличие оказалось временным и что по происшествии нескольких дней стало ясно, что мои чувства лишь на время умерли во мне, а не исчезли насовсем.

Тереза де Штольберг была жива. Она решила найти своего возлюбленного в Америке. Для того чтобы скрыть свой отъезд, она распространила слухи о своей смерти. Она поручила себя покровительству Бертрана, преданного слуги Плейела. Пакет, который Плейел получил из рук своего слуги, содержал в себе известия об ее благополучном прибытии в Бостон, и Плейел уезжал для того, чтобы встретить её там.

Благодаря этому событию, Плейел предстал передо мной в новом свете. Я принимала героизм дружбы за безумства любви. Тот, кто завоевал мою любовь, еще ранее получил право на мое уважение, однако ветреность, которой прежде отличалось его поведение, затмевала силу и глубину его чувств. От меня не ускользнуло и то обстоятельство, что, поскольку эта леди была жива, голос в храме, провозгласивший об ее смерти, либо намеренно ввел нас в заблуждение, либо его обладатель заблуждался сам. Последнее предположение не вязалось с представлением о высшем, а первое — о благожелательном существе.

Когда моя болезнь отступила, Плейел прекратил свои визиты, а потом отправился в путешествие. Его отъезд свидетельствовал о том, что он все еще считал меня виновной. Я сожалела о его заблуждении, но верила в то, что со временем, раньше или позже, моя репутация будет восстановлена.

А тем временем мои мысли были взбудоражены тем предложением, которое сделал мне дядя. Он полагал, что смена обстановки поможет мне справиться с болезнью, а новые впечатления смогут вытеснить впечатления от постигшего меня несчастья. С этой целью он предложил мне поехать вместе с ним во Францию или в Италию.

В более счастливые времена я бы обрадовалась такому предложению. Теперь же природа наводила на меня тоску, а мир людей был погружен в бездну страдания и захлебывался в крови, и представлял собой отвратительное зрелище. Я засыпала с удовольствием, а просыпалась с сожалением о том, что передышка была такой короткой. Я с удовлетворением наблюдала за тем, как хиреет мой организм, и продолжала жить, надеясь лишь на то, что вскоре освобожусь от этого бремени. Тем не менее, поскольку дядя настаивал на своем предложении, я согласилась поехать с ним просто потому, что была благодарна ему, и потому, что мой отказ причинил бы ему боль.

Только после того как он получил мое согласие, дядя сказал, чтобы я была готова уехать тотчас же, так как корабль, на котором он заказал места, отплывает через три дня. Это известие было для меня неожиданным. В поведении дяди просвечивало нетерпение, когда он торопил меня с отъездом, и это возбуждало во мне любопытство. Когда я спрашивала его о причинах такой поспешности, он обычно приводил доводы, которые в тот момент казались мне достаточно разумными, но по размышлению оказывались неубедительными. Я подозревала, что дядя скрывает истинные причины своей поспешности, и полагала, что это каким-то образом связано с судьбою брата.

Я теперь припомнила, что все сведения, касающиеся Виланда, дядя всегда сообщал с осторожностью, и вид при этом у него был таинственный. То, что казалось само собой разумеющимся в то время, когда он говорил, потом становилось неясным и сомнительным. Я решила покончить со своими сомнениями и навестить несчастного в его подземелье.

И до этого такая мысль приходила мне в голову, но как же я сумею вынести ужасный вид его камеры, как смогу посмотреть на его жуткое, но безмятежное лицо, на его нечёсаные кудри, на кандалы у него на ногах, как я смогу вынести все это?

Однако теперь, когда я собиралась навеки распроститься со своей страной, теперь, когда между нами будет лежать океан, как я могу уехать, не повидавшись с ним? Я должна увидеть его своими собственными глазами. Я должна знать, правда ли то, что мне о нем рассказывают. Может быть, вид сестры, которую он любил более чем братской любовью, окажет на него благотворное воздействие?

Остановившись на этом решении, я ждала возможности сообщить о нем мистеру Кембриджу. Я знала, что без его согласия мне нечего было и надеяться привести мой замысел в исполнение, и я не находила никаких препятствий к этому. Если только меня не обманывали относительно состояния брата, то нет никаких препятствий для нашего с ним свидания. Следовательно, согласие дяди было бы подтверждением его искренности.

При первой же возможности я сообщила о своём желании дяде. Мои подозрения только усилились при виде того, как воспринял он мою просьбу. После недолгого молчания, во время которого лицо его выражало все признаки смущения, он сказал мне: «Зачем тебе идти к нему? Какой в этом прок?»

«Мы собираемся уехать отсюда навсегда, — ответила я. — Кем же я буду, если покину своего несчастного брата, даже не попытавшись увидеться с ним? Сделайте мне одолжение и дайте мне увидеть его хотя бы на три минуты. У меня станет немного легче на сердце после того, как я увижу его и пролью над ним слезу. »

«Я думаю иначе. Его вид может причинить тебе еще больше горя, но никоим образом не принесет тебе никакого облегчения».

«Я не могу этого знать, — ответила я. — Конечно же, сестринское сочувствие, моя нежность, такая же горячая, как и прежде, должны быть для него источником утешения. Сейчас он смотрит на всех людей, как на своих врагов и клеветников. Он думает, что