Туман над рекой - Доппо Куникида

Я тоже взял острогу и поискал немного под скалами, но ничего не обнаружил, а потом, взобравшись на высокую скалу, которая, должно быть, и во время прилива не погружалась под воду полностью, стоял на морском ветру, глядя на открытое море. Опустив глаза, я обнаружил на камне женщину в широкополой шляпе, под которой не видно лица, и с корзинкой для ракушек у ног; она тоже любовалась морем. Время от времени поля шляпы с одной стороны загибались вверх на ветру. Похоже, это была Аяко.

– Ая-сан! – позвал я ее со скалы. Аяко обернулась в мою сторону и улыбнулась. Я спустился и подошел к ней.

Камень, на котором сидела Аяко, находился у самой воды, и маленькие волны то и дело набегали на берег в двух-трех сяку от него. День уже клонился к вечеру, солнечные лучи, пронизывавшие воду, блестели, как серебро, и их отражение ярко освещало лицо Аяко. Казалось, будто бы сегодняшняя жара ее не беспокоила, однако под глазами ее бледная кожа чуть покраснела.

– Ая-сан, что вы здесь делаете?

– Ничего не ловится. Вот, присела отдохнуть, – ответила Аяко, глядя на меня снизу вверх. – А вы, Минэо-сан?

– Я тоже ничего не поймал. Может, вернемся?

– Да ведь еще рано.

Я устроился на камне рядом с Аяко и искоса посмотрел на нее. Впервые со дня моего приезда нам удалось поговорить с глазу на глаз.

– Минэо-сан, когда вы возвращаетесь в Токио? – тихо, словно украдкой, спросила Аяко. Она выглядела совсем подавленной.

– Я еще не решил когда, собирался пробыть здесь еще две, а если повезет, то и три недели.

– Вот как, – сказала Аяко. – Почему вы не приезжали в прошлом году?

– Мне дали всего неделю отпуска, поэтому я не мог уехать далеко от Токио. В этом году мне тоже полагалась всего неделя, но я сказал, что у меня на родине еще есть дела, да и семейные могилы надо навестить. Вот кое-как и выпросил отпуск на четыре недели.

– А мы вас ждали в прошлом году.

– А в этом уже не ждали?

– Думали, что вы в нашу глушь уже не вернетесь.

– Но вот он я, вернулся. Родные края всегда родные края, когда бы ты в них не возвращался. Лучше места не бывает.

– Правда? А я бы хотела поехать в Токио.

– Так почему бы вам не поехать? Почему бы нам, когда мне придет час вернуться, не поехать вместе?

Аяко едва заметно вздохнула.

– Как бы я была этому рада, да вот уже, боюсь, не смогу.

Я удивленно посмотрел на нее.

– Но почему? Почему не сможете? – поспешно спросил я. Меня переполняла неясная тревога, и голос мой дрожал.

– Просто мне так кажется.

В этот момент рядом с нами оказался Горо. Аяко сразу же отвернулась от меня. Ее лицо резко побледнело. Горо, смерив нас взглядом, вдруг изменился в лице. Его загорелое лицо, коричневое, как оберточная бумага, вдруг исказилось от гнева, а глаза злобно заблестели.

– Поехали домой, – грубо выплюнул он.

Горо быстро направился к лодке, прыгнул в нее и громко сердито закричал:

– Едем домой! Кто будет копаться, останется здесь!

Аяко гневно посмотрела в его сторону и, стиснув зубы, молча пошла к лодке.

15

Я тонул в пучине сомнения. Почему Аяко не может уехать в Токио? Почему Горо так себя ведет? Почему Аяко на него сердится?

Я хорошо знал, что Аяко мягкая по натуре, но стойкая, у нее доброе сердце, которое ни за что не позволит ей на кого-то сердиться. Сегодня же она с таким гневом смотрела на Горо, что была на себя не похожа.

Горо я тоже хорошо знал. Честный от природы человек, он все же был сиротой, без родителей, братьев, сестер или каких-либо дальних родственников, о чем он очень печалился и поэтому вырос своевольным и упрямым. Он мог не работать три или четыре дня, если ему так захочется. Будучи не в духе, он мог и поругаться с хозяйкой, и накинуться с бранью на дочерей хозяина. Из-за этого его уже несколько раз выгоняли из дома Огава. Но как собака, которая, как ее ни выгоняй, прибегает к своему хозяину, так и он возвращался спустя некоторое время, с невозмутимым видом брался за работу, с тем же невозмутимым видом шел на кухню и ел, а ночью, как обычно, ложился спать на втором этаже амбара. Это стало обычным делом, и Огава в конце концов перестали его прогонять. Все дочери Огава росли вместе с Горо и под его присмотром.

Мы с ним довольно неплохо ладили: он, при всем своем нахальстве, питал ко мне уважение, и не раз, когда я оставался в доме Огава, помогал мне. Я знал о его вспыльчивости, но никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-то с такой злобой, как сегодня. И никогда прежде он не был со мной столь груб. И несмотря на его наглость, до сегодняшнего дня не замечал за ним такого высокомерия.

У меня зародились сомнения. С тех пор как мы приехали со взморья, Аяко не показывалась во флигеле. Когда я пошел в главный дом, чтобы принять ванну, там все было как обычно. Я спросил у Цуюко, где Аяко, и она ответила, что та на втором этаже, занята делом.

Почему сакэ такое вкусное? Кое-как покончив с ужином, я вышел на побережье. Вечернее море было темным, низина острова Умасима скрылось в тумане. Меня все больше и больше охватывало смятение, грудь словно сдавила тяжелая плита, не дающая дышать. Размышления вызывали неясный страх, но я старательно отгонял его.

Около часа я бродил туда-сюда вдоль кромки воды, пока с веранды флигеля не позвали: «Братец, братец!» Это дети пришли слушать мои истории. Я вернулся во флигель, но ни Цуюко, ни Аяко не было, только Токико, Умэко и Коити. Не желая разочаровывать детей, я, несмотря на то, что на душе у меня было тяжело, продолжил вчерашний рассказ. Пока я рассказывал, пришел и хозяин, но в девять часов, когда дети ушли, он лишь перекинулся со мной несколькими фразами и, похоже, не собирался ничего мне говорить; заметив мое настроение, он поспешно ушел. Я сразу же отправился на берег.

16

Голова у меня горела, но по телу пробегала дрожь, словно от холода. Стоило подумать о том, что счастливая жизнь, которую я себе планировал, в одночасье может пойти прахом, как я застыл на месте у самой кромки воды. Что же такое хотел сказать мне Огава?

Лодка, на которой мы днем ездили в Канадэ, сейчас была привязана канатом к столбу на берегу и покачивалась на воде всего в пяти сяку от меня. Мне неожиданно захотелось забраться в эту лодку, и я, держась за канат, подошел к ней и прыгнул в нее. Как это часто делают летними вечерами те, кто живет на побережье, я присел на корму и явственно ощутил вечернюю прохладу.

Подо мной лодка начала неспешно двигаться к открытому морю, но ее удерживал канат. Со стороны темного моря дул легкий ветер, но лодка, хоть и покачивалась из стороны в сторону, от берега не отходила. Я неподвижно сидел на корме, погруженный в свои мысли. В ясном небе сиял Млечный Путь. Горы, окружавшие залив Марифу, высились черной ширмой, вдалеке во мраке, как звезды, мерцали фонари парусников, гребных лодок и рыболовных судов, стоявших в заливе. Отражения огней домов над заливом покачивались на воде, как светлячки, и откуда-то слышался звук сямисэна.

Со стороны берега раздался грубый голос: кто-то шел в мою сторону, распевая матросскую песню. Судя по всему, это был Горо. Подойдя к лодке и приблизившись к канату, он шагнул было вперед, но тут же застыл как вкопанный, посмотрел в мою сторону и прорычал:

– Кто там?!

– Это я.

– Кто?! – снова рявкнул он. Расплескивая в стороны воду, он подошел к лодке и легко забрался в нее. Полураздетый, он пододвинулся ближе ко мне и всмотрелся в мое лицо. Я ощутил запах сакэ.

– А, господин Ёсиока Минэо? Ха!

– Да, я, и что?

– Ха!

– Что еще за «ха»?!

– О чем вы сегодня говорили с барышней на Канадэ?

– Тебе незачем об этом знать, это не твое дело.

– Ха! Да нет уж, скажите, о чем вы говорили.

– Не твое дело! Сам-то сегодня как себя вел, грубиян!

– Ха, а что я такого грубого сделал? Что сделал-то?

– У своей совести спроси! Грубиян, Ая-сан тебе кто, разве