Пелена. Собачелла - Наталья Шицкая

в одеяло, в то место, где, по ее мнению, должна была быть щека, и, всхлипывая, вышла из палаты. Ко мне наклонился папа:

— Мама правильно сказала. Мы вас любим. Держись! Я позвоню, как доберемся до дома.

Его шаги стихли. А через пару секунд в палату ворвались Макс и Выдря. Они что-то оживленно обсуждали, смеялись, рассказывали мне истории. Я не слышал их. Казалось, что я один. В этой палате, в больнице, в мире. У нас больше нет семьи, а значит, ничего больше нет. «Взрослые люди расстаются, но продолжают любить своих детей», — кажется, так сказала мама?! А друг друга мама с папой любить перестают?! Видимо, да. Но ведь так не бывает. Нельзя просто взять и разлюбить кого-то. Бабушку, например, да пусть она хоть каждый день овсяной кашей кормит, все равно не разлюблю. Или кота Баксика, хоть он иногда промахивается мимо туалета и делает дела в мои кроссовки. Если любишь, то разлюбить нельзя. Не получится, даже если очень захотеть. Неужели они этого не понимают?!

Время тянулось медленно. Мне казалось, что прошла вечность с момента ухода родителей, а вечер никак не наступал. Я ничего не видел, но прекрасно понимал, что происходит вокруг. Лежал и слушал разговоры соседей по палате, дребезжание кастрюль в больничной столовой, шаги медсестер, вслушивался в привычные звуки привычного мира, которого для меня больше не существовало. По моей просьбе Выдря отключил звук на сотовом. Поэтому меня никто не беспокоил, хотя, думаю, родители всё же звонили.

А потом мне сняли повязки…

Когда впервые после операции открываешь глаза, вокруг все другое. Мир меняется. Нет, зрение лучше не стало. Мне по-прежнему нужны толстенные очки, но пелена спа́ла. Теперь все иначе, все другое. А еще — это очень больно. Открывать глаза после того, как долго держал их закрытыми и ничего не видел. Как много я, оказывается, не видел. Даже собственную семью. А оно вон как, никакой семьи давно уже нет. Хоть под каким углом посмотри. Я вернулся в палату и лег на кровать. Закрыл глаза. Меня должна была спасти темнота. Но, увы, ее не было. Осеннее солнце пускало в окно солнечных зайчиков. Они прыгали по палате, скакали по проходам и спинкам кроватей, забирались на тумбочки и лезли на стены. Я видел их даже с закрытыми глазами. Вокруг все было слишком ярким и солнечным и бессовестно радостным. Как можно веселиться, когда… Я снова свернулся клубочком и накрылся одеялом.

Вот бы вернуть все назад и никогда-никогда не делать операцию, не слышать разговор родителей, не замечать того, что происходит вокруг. С пеленой жить куда приятнее, спокойнее.

— Скворцов, к тебе пришли! — в палату заглянула медсестра, которая только что снимала мне повязку. Заглянула и сразу убежала. Видимо, пошла дальше превращать слепошариков, как я, в нормальных бесповязочных людей.

«Иии… Куда бы деться?» — промелькнуло в голове. Ни маму, ни папу видеть совершенно не хотелось. Только бабушку и Светку. Но сестра вряд ли приехала бы одна, а бабушка… Она старенькая, не станет же она трястись час в маршрутке, чтобы на пятнадцать минут увидеть внука. Хотя нет. Бабушка станет! Она меня любит. Не то что некоторые.

— Выдря, сбегай узнай, кто ко мне пришел, — шепнул я соседу.

Выдря оторвался от телефона и удивленно посмотрел, как я выпутываюсь из одеяльного кокона. Нужно было бежать, пока мои, если это, конечно, мама или папа, не зашли в палату. Одеяло не поддавалось, я попал ногой в пододеяльник, и, пока дергал ей, как бешеная лягушка, послышался треск. Порвал. От медсестры мне влетит.

Сашка жутко тормозил. Он все еще валялся на кровати.

— Ну, пожалуйста, — умоляюще попросил я, уже твердо стоя на ногах, точнее заталкивая их в тапки.

— Ну ок! — пожал плечами Выдря и вышел из палаты.

Я следовал за ним. Прильнул к дверному проему, один нос и макушка торчали, и смотрел, как он топает к главному сестринскому посту, затем поворачивает к выходу из отделения. На несколько секунд Сашка скрылся из виду. Тудум-тудум-тудум. Это мое сердце колотилось. Наверное, у преступников, когда они совершают что-то плохое, сердце бьется именно так: быстро-быстро. А время, наоборот, тянется медленно, словно только что купленный слайм. Я в эту минуту тоже был немного преступником.

Наконец показался Выдря. Он ткнул пальцем на дверь, потом провел себе по волосам и сделал вид, что откидывает со лба длинную прядь. Мама! Ко мне приехала мама. Все! Не отвертеться! Где бы я ни спрятался, она меня из-под земли достанет. Сашка махнул мне рукой, мол, беги, а сам повернул обратно. Ага! Решил помочь и немного задержать маму. Во Выдря! Хоть и тормоз, а соображает!

Оставаться в палате нельзя. Значит, придется выбираться в коридор и искать что-то подходящее. Я пробежал глазами по табличкам на дверях и увидел спасительное: «Туалет для персонала». Обычно он закрывался на ключ, который врачи, медсестры и санитарки носили с собой, но сейчас дверь была приотворена и оттуда лился свет. Вот это удача! И всего в пяти шагах от моей палаты.

Я выскочил в коридор, быстренько перебежал на другую сторону и на цыпочках начал красться к туалету. Не утерпел и посмотрел на дверь в отделение. Выдря что-то увлеченно рассказывал моей маме, она слушала, но скорее из вежливости, потому что все время крутила в руке телефон и пыталась уйти.

Эх! Как же я соскучился по маме. Она такая красивая стоит, хоть и сердитая немного. На Выдрю, наверное. В руке у мамы сумка-передачка. Из нее коробка с соком торчит, моим любимым, яблочным. Везла тяжести в такую даль. Вот бы она пришла сейчас, села рядом на кровать, обняла меня, обдав запахами огурцовых духов и котлет, которые она, наверное, жарила целое утром, чтобы привезти в больницу. Я бы ей все-все простил. И их развод, и обман.

Мне стало очень грустно. Но вместо того чтобы побежать маме навстречу, я юркнул в щель, плотно закрыл за собой дверь, задвинул щеколду. Зачем я им нужен, если они все равно меня не любят. И, даже если любят, могут в любой момент разлюбить, как друг друга. Зайдут как-нибудь утром ко мне в комнату и скажут: «Все, Данил, ты теперь будешь жить отдельно, мы с тобой разводимся. Извини, у взрослых так бывает». Я представил себе эту сцену — в глазах защипало. Так и не понял, от слез или из-за недавней операции. А потом вдруг подумал про Светку. С ней же тоже может такое случиться. Ну, что родители