Мне уже не больно - Лили Рокс

Решение сделано. Так хотя бы пусть это выглядит, как будто я приняла его сама, добровольно. Кому от этого станет легче? Мне? Ему? Мы оба прекрасно знаем, что происходит, и кому этот фарс нужен.

Я остановилась перед дверью в спальню Ланы. Хотела постучать, но рука замерла на полпути, и я так и не смогла продолжить. Что я хотела услышать? Что она скажет мне? Мы уже сказали все, что было нужно. Поэтому я отвернулась и пошла дальше — к спальне Лазарева.

Он стоял у окна, смотрел в наступающую темноту. Руки сцеплены в замок за спиной, брови сведены, отчего его лицо выглядело сосредоточенным, почти строгим. Голубоватый свет от лампы размывал его профиль, делая его еще более холодным, отстраненным. Он никак не отреагировал на мое появление, даже не повернулся. Ждал? Ждал, что я сама решу? Знал, что я приду?

Я медленно подошла к кровати. Стянула футболку, чувствуя, как холод ночного воздуха коснулся кожи. Аккуратно сложила ее, как когда-то учила бабушка: расправила все складки, стараясь сделать это как можно тщательнее. Хотела, чтобы все выглядело идеально, будто этот маленький ритуал придаст происходящему хоть какой-то порядок. Сверху аккуратно легли домашние штаны, сложенные так же педантично. После короткого колебания я добавила к стопке черные трусики.

Я опустилась на край кровати, рядом с этой маленькой, выверенной горкой вещей. Положила ладони на колени, кожа чуть дрожала от напряжения и чего-то еще, чего не хотелось называть. Прикрыла глаза, погружаясь в тишину, которая казалась оглушающей после всех внутренних бурь.

Пусть делает, что хочет. Какое-то время была полнейшая тишина, настолько оглушающая, что даже мое собственное дыхание казалось слишком громким и неуместным. Затем раздались легкие шаги, скрип чего-то в стороне. Дверца старого массивного шкафа? Едва уловимый шорох — словно ткань мягко задевает дерево. Снова скрип, и шаги стали ближе. Воздух вокруг чуть дрогнул, на плечи опустилось что-то невесомое, мягкое и теплое, с легким ароматом лаванды. Лазарев положил плед.

Сухая ладонь коснулась моей щеки, слишком неожиданно, чтобы не вздрогнуть. На какой-то момент показалось, что он разозлился, что ждал покорности, но сейчас сталкивался с чем-то другим. Я не могла видеть его лица, спрятавшись за опущенными веками, но чувствовала, как нервно подрагивали его руки, когда он осторожно уложил меня на кровать. Я не сопротивлялась, обмякшая, словно безвольная кукла, полностью отдавшись на его распоряжение, словно говоря: делай, что хочешь. Разлагай на части, манипулируй, но знай — это не мое желание, не моя воля.

Когда он сдернул плед, я приготовилась к грубым прикосновениям — к тому, как его пальцы и губы снова вторгнутся на мою кожу. Но, вопреки ожиданиям, плед вернулся, снова обнимая тело теплом. Лазарев медленно укутывал мои ступни, которые, как я поняла, действительно были ледяными.

— Ноги совсем замерзли, — тихо сказал он, укладываясь рядом. Его тяжелое дыхание нарушило тишину.

— Почему с тобой так сложно? — наконец проговорил он с какой-то усталостью в голосе. — Никто никогда не заставлял меня чувствовать себя таким идиотом. Я всегда знал, чего ожидать, что сказать. Но не с тобой.

Конечно, мне следовало бы кинуться к нему с радостными воплями, обвить руками шею и разыграть сцену примирения. Ну простите, господин Лазарев, что разочаровала. Я зарылась носом в плед, скрывая злорадную улыбку. Интересно, куда подевались все те, что скакали в его объятия с восторгом? Что с ними стало? Выбросил на помойку, как старую вещь, или, может, продал, как б/у товар?

— Не знаю, что ты там себе надумала, — его голос звучал устало, — но я просто хочу заботиться о тебе, как старший друг, или даже как отец. Я был бы счастлив, если бы ты когда-нибудь смогла относиться ко мне как к отцу.

Я прищурилась, не веря в его слова, но все-таки ответила, не сразу находя в себе силы.

— Мой отец пил… и бил мать. Я его боялась и ненавидела, — произнесла я, наконец, открыв глаза и глядя на Лазарева. В этот момент казалось, что я разрываю какую-то невидимую преграду между нами.

— Значит, я буду лучше, чем он, — тихо, но решительно ответил Лазарев, его серые глаза на мгновение смягчились, словно он пытался убедить и себя, и меня в своих словах.

Всю ночь он просто лежал рядом, то перебирая мои волосы, то гладя по спине. Всю ночь я не могла уснуть, лишь временами проваливаясь в какое-то странное полузабытье. Утром, после противной трели будильника, Лазарев растолкал меня и потащил на завтрак. Еды мне не хотелось вовсе, несмотря на то, что весь день до этого я не ела.

На завтрак Лазарев приготовил оладьи с медом и ягодами. Он гордился тем, что ему удалось сделать их пышными и идеально золотистыми. Мне он положил большую горку оладий, сверху полив их сиропом, а себе ограничился парой. Ел с аппетитом, беря каждый оладушек руками и макнув его в мед. Я же, вяло ковыряя вилкой край одной из порций, только наблюдала за тем, как сироп медленно стекает на дно тарелки, превращая все в липкую кашу.

На удивление, к завтраку спустилась Лана: к ранним подъемам она точно не привыкла. Сонная, помятая, зевая и потирая глаза, она разочарованно посмотрела на пустую тарелку, где недавно лежали оладьи, и со вздохом села у окна.

— Хочешь, мои? — я придвинула к ней тарелку с остатками оладий, которые почти не тронула.

Лана с сомнением посмотрела на тарелку:

— Ты не ела? Честно?

— Честно.

— Ты точно не заболела? — вмешался Лазарев, нахмурившись.

— Кофе попью, — пробормотала Лана.

Кофейник был еще теплым, видно, кто-то уже успел сварить свежий кофе. Лана сделала глоток, но тут же поморщилась — слишком горький. Вылила четверть кружки в раковину и долила холодного молока. Вернулась к столу, сделала еще один глоток, но снова поморщилась — холодный и несладкий. Пошла за сахарницей. Лазарев, покачивая головой, следил за ее метаниями по кухне.

Когда она вернулась, Лазарев притянул меня к себе на колени.

— Так дело не пойдет, — отрезал кусок оладьи и отправил в мой рот. — Бери вилку, ешь сама, а то буду кормить тебя, как младенца.

В этот неловкий момент я украдкой взглянула на Лану. Она смотрела на нас с тяжелым взглядом, уголки ее рта несколько раз дернулись. Рука, сжимающая вилку, замерла в воздухе. Через мгновение вилка была медленно положена на салфетку. Лана молча встала и вышла из комнаты.

Лазарев, допихав в меня последние куски оладий, собрал крошки хлебом, вытер руки салфеткой и, чмокнув в щеку, ушел собираться на работу.