Мне уже не больно - Лили Рокс

не будешь страдать, не будешь мучиться — примешь свои чертовы средства, и все твое сожаление растворится в дыму.

Я крепко сжала кулаки, чувствуя, как злость и бессилие разрывают меня изнутри. В глубине души я понимала, что этим я ничего не добьюсь, но было невозможно избавиться от чувства, что все кончено. Лана спокойно продолжит свою жизнь, словно ничего не произошло. А я? Мне казалось, что у меня больше ничего не осталось.

Я быстро пробирался на третий этаж, почти бегом, отчаянно сжимая кулаки. Шансов выжить меньше, как и шансов, что меня успеют остановить. Там, в коридоре, как раз есть подходящее окно. Коридор был освещен, Лазарев свет совсем не экономил, будто это должно было придать жизни больше смысла. Я подошла к широкому подоконнику и, не задумываясь, встала на него, потянулась к оконной ручке.

Руки тряслись, как у паралитика. Наконец, мне удалось открыть створку. Легкий прохладный ветерок июньской ночи коснулся лица, словно прощальный вздох. Я занесла ногу, и клетчатая тапка сорвалась с ноги, тихо шлепнув о плитку внизу. Живот скрутило от страха, но я не дала себе времени передумать. Какой короткий полет. А мой будет еще короче.

С наигранной улыбкой, дрожащими губами, я зажмурилась и сделала шаг вперед.

Но вместо того, чтобы полететь вниз, я полетела назад, увлеченная неведомой силой, так что чуть не вывернула себе плечо. Боль пронзила бедро, когда я с грохотом ударилась о подоконник. В следующий момент я оказалась стоящей на полу, крепко стиснутая чьими-то руками — ни пошевелиться, ни вздохнуть.

— Успел! Успел! Слава богу… — тяжелое, прерывистое дыхание коснулось моего уха.

Меня резко развернули, и передо мной оказался Лазарев. Его руки сжимали мои плечи до боли, а глаза вглядывались в мое лицо, пытаясь понять.

— Зачем? Почему? — он все еще пытался восстановить дыхание.

Мое горло сдавило спазмом. Слезы подступили к глазам, угрожая прорваться.

— Я не нужна, — прошептала я, стараясь не расплакаться.

— Кому ты не нужна? — голос Лазарева был полон непонимания.

— Никому! — выкрикнула я в его лицо, злость и отчаяние прорвались наружу. — Понятно? Никому!

— Мне нужна, — спокойно, но твердо сказал он. Затем, неожиданно, притянул меня к себе, крепко прижав, словно отец, стараясь утешить. Его ладонь медленно гладила мою спину, успокаивая.

— Я хотела спасти, — рыдала я в его мягкий, затасканный джемпер. — Я пыталась, и не смогла. Я не могу никого спасти.

— Ты спасаешь меня, — тихо сказал Лазарев, касаясь моих волос, его колючая щека прижалась к моему виску.

Мы стояли так долго, пока мои всхлипы не прекратились, и я наконец не смогла немного расслабиться.

— Ну что, пойдем? — спросил он мягко.

Я только кивнула в ответ, чувствуя, как остатки гнева и боли растворяются в этой неожиданной тишине.

На подгибающихся ногах я спускалась по лестнице, несколько раз споткнувшись, едва удерживая равновесие. Лазарев не отпускал меня ни на секунду, словно боялся, что я могу рухнуть в любой момент. Слезы то катились непрерывно, то внезапно прекращались, и каждый раз, когда я думала, что больше не смогу плакать, они возвращались снова.

Я даже не поняла, как оказалась в его спальне, сидящей на кровати под идиотским сиреневым балдахином. Горячая рука Лазарева обнимала меня за плечо, а другая вытирала слезы, оставляя на щеках легкую царапину от своей шершавости.

— Дашенька, как бы я жил, если бы ты прыгнула, дурочка? — его голос был полон нежности, что меня удивило. — Ты же мой ангел. Мой синеокий ангел-хранитель. Без тебя мне жизни нет. Понял это сразу, как только увидел тебя там, в палате, испуганную, взъерошенную, хрупкую, отчаянно цепляющуюся за простыню своими худыми пальчиками. Тогда сердце у меня замерло. Я пообещал себе, что никому не позволю тебя обидеть. Верну тебе крылья, чего бы мне это ни стоило.

Его слова будто проходили мимо. Я слышала их, но они не касались меня, не проникали в глубину. Все, что происходило вокруг, казалось каким-то нереальным, как будто я уже умерла, а это была просто какая-то неуместная сцена, не имеющая ко мне отношения. Будто сердце все-таки совершило тот роковой прыжок, разбившись на сотни мелких кровоточащих осколков, и только глупое тело задержалось здесь, пустое и безразличное ко всему.

— Бедная ты моя, да ты вся дрожишь, — Лазарев не переставал поглаживать меня по плечу, словно пытаясь вернуть меня к жизни. Он мягко уложил меня на подушки и заботливо укрыл стеганным покрывалом с нелепыми алыми розами, стараясь сделать так, чтобы мне было тепло и уютно. Сам он опустился на пол рядом с кроватью, опершись предплечьями на ее край, и смотрел на меня так, будто видел впервые.

Я чувствовала, что мне все равно. Абсолютная пустота заполнила все внутри меня. Никакие слова, никакие прикосновения не могли достучаться до того места, где раньше была боль или страх.

— Девочка, невозможная, красивая девочка. Такое счастье смотреть на тебя, — Лазарев говорил непрерывно, как будто боялся, что тишина может разрушить его иллюзию. Его теплая, шершавоватая рука мягко касалась моих щек, губ, водила тыльной стороной ладони, оставляя едва уловимые прикосновения. — Прекрасна. Как ангел прекрасна. Я таких, как ты, никогда не видел. Ты чистая, невинная. Другие всегда хотели от меня денег. Чем больше лимит на кредитке, тем преданнее взгляд и лучше сыграно обожание. Но ты… ты не они. Тебе не интересно, сколько у меня на счету. Ты сможешь увидеть меня настоящего.

Зачем он это сделал со мной?

Его слова все еще звучали глухо, словно где-то на границе сознания, не достигая глубины. Я слышала их, но не чувствовала. Казалось, что они проникают в воздух, но не в мое сердце.

— Подвинься, — сказал он неожиданно и поднялся с пола. Медленно прилег рядом со мной на кровать, вмяв локоть в подушку и установив голову на кулак, как будто собирался остаться надолго. Его пальцы скользнули поверх покрывала, лаская мою руку. — Не бойся меня. Я тебя не обижу. Я хочу подарить тебе крылья.

Какое-то время он просто молча смотрел на меня, будто бы рассматривал что-то драгоценное. Я чувствовала его взгляд, как ожог, и хотелось отгородиться от него, спрятаться, закрыть веки, но мои глаза продолжали таращиться на него, словно не могли оторваться. Впервые я смотрела на него так внимательно, в деталях, изучая черты его лица, пытаясь понять, кто он на самом деле.

Если глаза Ланы были теплыми, медовыми, словно излучающими внутренний свет, то глаза Лазарева — холодные, серые, льдистые, как замерзшие лужи под зимним солнцем. Они находились