Развод с Некромантом: Верни Моё Сердце! - Виктория Северина

class="p1">Она уехала с ковчегом.

Вернулась через три недели.

Сказала, что хочет сердце обратно.

Рейвен отказался проводить разрыв сразу.

— Почему? — Тереза стояла посреди его городской гостиной и выглядела оскорблённой. — Лианне вернули.

— Ваш муж умер девять лет назад, так что связь тоже неактивная. Технически могу.

— Тогда?

— Я ещё не восстановился.

Мирель, сидевшая у окна, подняла глаза.

Вот это было новым.

Раньше Рейвен сказал бы: «Могу».

Теперь честно признал: нет.

Тереза нахмурилась. — Сколько ждать?

— Не знаю. Несколько недель.

— Я уже решила.

— Решение никуда не денется.

Она раздражённо выдохнула.

— Ненавижу ждать.

Лианна, приехавшая вместе с ней, улыбнулась. — Отлично. Ещё одно желание.

Тереза посмотрела убийственно.

Мирель рассмеялась.

Через месяц сердце Терезы действительно вернулось.

Без большого чуда.

Она не вскочила с кушетки новым человеком и не потребовала лошадь. Первые два дня почти не выходила из комнаты. Потом плакала по мужу, которого считала давно пережитым. Через неделю поссорилась с сыном из-за того, что он без спроса распорядился её загородным домом, и в разгар ссоры вдруг остановилась, потому что поняла: раньше просто сказала бы «делай как знаешь». Сын тоже замолчал.

— И что вы сделали? — спросила Мирель, когда Тереза рассказывала об этом позже.

— Продолжила ругаться.

— Правильно.

— Не уверена.

— Тем лучше.

Тереза улыбнулась.

Не все решались.

Мелина забрала ковчег, но долго не открывала. Держала в спальне на столе, каждый день садилась рядом и пыталась понять, хочет ли возвращения или просто боится снова потерять возможность выбирать. Через два месяца она всё ещё не пришла к Рейвену.

— Иногда мне кажется, что хочу обратно, — сказала она Мирель во время одной встречи. — Потом думаю о Лианне. О том, как она плакала. Я не хочу столько чувствовать.

— Не обязана сейчас.

— А если никогда?

— Тогда никогда.

Мелина посмотрела с подозрением. — Ты не будешь убеждать?

— Нет.

— Но сама вернула.

— Потому что хотела.

— А я не знаю.

— Значит, пока знаешь хотя бы это.

Мелина долго молчала.

— Это труднее, чем когда всё решал управляющий.

— Да.

— Свобода вообще ужасно неудобная вещь.

Мирель рассмеялась. — Очень.

Через полгода Мелина всё-таки вернула сердце.

Ещё одна женщина не стала.

Её звали Оливия, она была почти восьмидесятилетней вдовой и после открытия усыпальницы приехала только один раз. Посмотрела на свой ковчег, посидела рядом, потом сказала:

— Не хочу.

Лианна вспыхнула. — Ты даже не попробовала.

— Именно.

— Но ты не знаешь, какой была бы…

— И не хочу знать.

Мирель остановила Лианну взглядом.

Оливия посмотрела благодарно.

— Сердце останется здесь? — спросила Мирель.

— Нет. Заберу к себе.

— Почему?

— Потому что моё.

Ответ оказался достаточным.

Она увезла ковчег.

Через несколько месяцев всё ещё не открыла.

И Мирель постепенно поняла, что освобождение не обязано выглядеть одинаково. Для одной женщины — вернуть сердце. Для другой — просто забрать его из семейного склепа. Для третьей — оставить в закрытом ковчеге, но впервые знать, что никто другой не имеет ключа. Главное оказалось не в ритуале.

Возможность решить.

Историю скрыть не удалось.

Сначала семья пыталась.

Один из старших родственников даже предложил официальную версию: Мирель, обезумевшая от ревности после появления истинной, похитила родовую святыню и вынудила Адриана участвовать в опасном обряде, который привёл к смерти. Формулировка продержалась меньше недели.

Лианна услышала первой.

Приехала на заседание родового совета без приглашения.

Положила на стол пустой ковчег.

— Хотите рассказать, как меня тоже свела с ума ревность? — спросила она.

Тереза, ещё с сердцем в коробке, положила рядом свой.

Потом Мелина.

Ни одна не кричала.

Не требовалось.

Несколько металлических ларцов с женскими именами на крышках объясняли систему лучше длинной речи.

После этого совет начал говорить о «неполной осведомлённости супруг», «традиционной практике, нуждающейся в пересмотре» и других красивых выражениях. Мирель не участвовала. Рейвен тоже. Он сказал, что его работа — разорвать связь, а не помогать богатым мужчинам придумать приемлемое название тому, что произошло.

Корона вмешалась только тогда, когда стало невозможно не вмешаться.

Не устроила большой суд.

Не казнила родственников.

Просто приказала открыть реестр сердечных обрядов, запретила извлекать сердце без отдельного подтверждения после полного объяснения последствий и признала право каждой живой женщины рода забрать собственный ковчег независимо от решения семьи. Несколько старших Эртейнов возмущались. Один объявил это разрушением традиций. Лианна предложила ему на следующей свадьбе вынуть своё сердце и положить в подвал ради преемственности.

После этого разговор стал короче.

Дом Адриана Мирель не забрала.

По завещанию ей действительно отходила значительная часть имущества, и выяснилось, что муж изменил документы в последние недели, ещё до финального разрыва. Она сохранила деньги, несколько личных вещей, часть земель, которые сама много лет вела, и продала свою долю в городском доме боковой ветви семьи. Это решение вызвало новый скандал.

— Ты могла оставить, — сказала Лианна.

Они сидели в маленьком доме Мирель на окраине столицы, который она купила через два месяца после смерти Адриана. Не на Южной улице. Не Элмар. Совсем другой. Двухэтажный, с кривым садом, маленькой конюшней и окнами, выходящими на реку.

— Могла.

— Тогда почему продала?

Мирель посмотрела на стену, где ещё не висело ни одного портрета. — Потому что не хочу жить там только потому, что двадцать лет уже жила.

— Разумно.

— И ещё потому, что ненавижу ирисы.

Лианна расхохоталась.

Мирель действительно жила одна.

То есть не совсем одна. Лина осталась, несмотря на попытки хозяйки несколько раз предложить ей более спокойное место. Горничная каждый раз оскорблялась.

— Я двенадцать лет терпела ваш семейный склеп, а теперь, когда началось интересное, вы хотите меня выгнать?

— Я предлагаю выбор.

— Выбираю остаться.

— Хорошо.

— И зарплату поднять.

Мирель посмотрела.

Лина выдержала.

— Вы же учитесь спрашивать, чего я хочу.

— Очень быстро учишься пользоваться.

— Конечно.

Так Лина осталась.

А вот Рейвен — нет.

Первые недели после выздоровления он почти постоянно находился рядом по необходимости: Мирель ещё привыкала к настоящему сердцу, ему самому нужно было восстанавливаться, кроме того, начались истории с ковчегами других женщин. Потом однажды вечером он собрал плащ и сказал:

— Завтра вернусь в городской дом.

Мирель замерла.

Они сидели на кухне нового дома, который ещё пах свежей известью. На столе были хлеб, сыр и отвратительно крепкий чай, который Рейвен всё равно умудрился приготовить неправильно.

— Почему?

Он поднял бровь. — Потому что живу там.

— Я знаю.

— Тогда?

Мирель почувствовала неприятную пустоту.

— Ничего.

Рейвен посмотрел внимательнее. — Вы хотите, чтобы остался?

Вот.

Простой вопрос.

Она могла сказать да.

Очень хотелось.

И именно поэтому остановилась.

— Не знаю.

— Хорошо.

Ответ раздражал.

— Вы могли бы хотя бы…

— Что?

Мирель резко встала. — Неважно.

— Мирель.

— Вы всё время уходите, как