Божье чудовище - Лариса Петровичева

что не смогу заснуть – столько всего случилось за день! – и рухнула в сон без сновидений, как только голова коснулась подушки. А проснувшись, я вспомнила, как кричала на старшего инспектора Грея, и улыбнулась.

Да, я кричала на него. Вела себя не так, как учила госпожа Сайрус и наставницы, вколачивая этикет розгами, а как обычная девушка, которая увидела несправедливость и не стала молчать.

В конце концов, что я не так сказала? Полиции плевать, если что-то случится с белошвейкой, цветочницей, няней, разносчицей пирогов. Девушки из простонародья никому не нужны, и это правда.

Когда я кричала на Грея, то видела перед собой немолодого полицейского, который вел мое дело. Вспомнила, как сидела перед ним после того, как все случилось: растрепанная, переполненная болью, с окровавленными ногами и в порванном платье – а он смотрел на меня и видел юную шлюшку, которая не договорилась с клиентом о деньгах.

Он не хотел меня слушать. Ему было все равно, что со мной сделали – он и не собирался искать насильника.

Жива? Вали отсюда, пока жива, не мешай людям работать.

Если бы доктор Броуди не провел ваткой с зельем у меня под носом, я бы и в драку бросилась – слишком уж велик был гнев, который накрыл меня с головой, как волна. И я тонула в нем, и кричала о своей боли – хоть кто-то должен был ее услышать.

Интересно, знает ли Божье чудовище о том, что со мной случилось? Наверняка знает: директриса не могла не рассказать ему, какую страшную грешницу он принимает в свой дом. Но он все равно поставил на мой стол букет свежих нарциссов и говорил так, словно не было никакого греха.

И голос у него был удивительный. Глубокий и яркий, он завораживал – в какие-то минуты я даже забывала о том, что рядом со мной монстр.

Интересно, почему Грей вышел из лаборатории, пошатываясь? Он слепо посмотрел на меня, как-то растерянно махнул рукой, и все это так не вязалось с его громильим обликом, что становилось не по себе.

Вчера доктор Броуди не сказал, во сколько начинается мой рабочий день, но я решила не залеживаться в мягкой постели. Приведя себя в порядок, я надела вчерашнее темно-синее платье, которое похвалил Божье чудовище, и спустилась в столовую. Завтрак уже был накрыт – обычный классический, яичница с беконом и грибами, тосты и джем, кофе. Когда я села за стол, то пришел Алекс, коротко кивнул и произнес:

– Доброе утро, лин Весткотт. Доктор Броуди уже работает. Он сказал, чтобы вы шли в лабораторию сразу же после еды.

Я невольно обрадовалась, что сегодня завтракаю без хозяина дома. Жуткое это было зрелище: дрожащий шланг, который уходил куда-то под ткань и маску, поскрипывание, бульканье и свист механизма – пока я не привыкла к Божьему чудовищу, и мне было очень сильно не по себе.

Так и представлялись челюсти, которые перемалывали мясо и кости.

Быстро поев, я вышла из-за стола, поблагодарила голема и отправилась работать. Вчера я не успела осмотреть лабораторию, как следует, и сейчас она поразила меня – огромная, светлая, со сверкающими рабочими столами и сотнями полок. Коробки с ингредиентами, ларцы, пробирки, удивительные стеклянные вещицы, которых я не знала – все это было наполнено глубокой внутренней музыкой, и я невольно ощутила воодушевление.

– Добрый день, лин Флоранс! – услышала я и обернулась.

Доктор Броуди стоял чуть в стороне за рабочим столом, и я стиснула зубы, чтобы не заорать во всю глотку.

Он работал с пробирками, соединяя в одной из них какие-то вещества – я увидела его человеческую руку в тонкой белой перчатке и нечто многосуставчатое и тонкое, изломанное, костистое. Оно ловко подхватывало пузырьки, скручивало с них крышки, и в каждом движении было что-то пугающе потустороннее, не из нашего мира.

Если б тогда в клинике доктор Броуди дотронулся бы до меня этой рукой, я бы умерла на месте.

– Добрый день, доктор Броуди, – сказала я, стараясь говорить спокойно и скрывать волнение.

– Как самочувствие? – спросил он. – Вчера вы были взволнованы. Старший инспектор Грей вас напугал?

Мне захотелось рассмеяться. Неужели ему и правда не рассказали? Ведь не может он относиться ко мне как к хрупкой барышне, которая падает в обморок, сломав ноготок – не может.

– Да, я испугалась, – ответила я. – Мне жаль девушек. Их мучили и убили, а дело начали расследовать только сейчас. А я такая же, как они, заступиться за меня некому.

Под мантией что-то качнулось, и послышался легкий скрежет.

– Теперь есть, – негромко ответил доктор Броуди. – Условимся так, Флоранс. Я понимаю, что у вас есть своя жизнь и свои дела, и не лезу в них. Но если что-то случится, если вы захотите поговорить или вам понадобится поддержка и помощь, то я к вашим услугам. Идет?

Это было сказано настолько спокойно и легко, что я вдруг улыбнулась.

– Идет. Спасибо, доктор Броуди.

– Ну, раз мы договорились, давайте работать. Видите вон те коробки? Аккуратно ставьте в них пузырьки. Потом я продиктую адрес, вы подпишете коробки и отнесете все на почту. Это ваше занятие до обеда. После обеда я дам вам статью для перепечатывания.

Пузырьков, заполненных золотистой жидкостью, была целая армия. Я кивнула и, уже отойдя к коробкам, вдруг спросила:

– А что вы делаете, доктор Броуди?

Человеческая рука покачала пробирку, и Божье чудовище ответил:

– Пытаюсь синтезировать Сонную Лозу. Хочу понять, смогу ли добиться такой же чистоты.

***

Коробок было пять, я заполнила две с половиной одинаковыми пузырьками и в какой-то момент настолько погрузилась в работу, что не сразу поняла, что слышу песню.

Доктор Броуди по-прежнему стоял за рабочим столом, следя, как бурлит жидкость в большой колбе, и негромко пел. Это была старая народная песня о рыбаке, который плыл через бурное море к красавице-жене – маска едва заметно покачивалась в такт, и мне показалось, что Божье чудовище погружен в глубокую задумчивость.

Я слушала его, замерев и боясь спугнуть. Лаборатория отступила, жуткое существо в мантии на мгновение предстало тем, кем было сначала – молодым, красивым, сильным человеком. Я видела его темные волосы с легкой волной, голубые глаза, чистое и вдохновенное лицо – и душу охватывало тепло и трепет, как ранней весной, когда вдруг видишь, как начинает таять снег.

Божье чудовище вдруг замолчал – очнулся от задумчивости,