Смотреть нельзя трогать - Вик Арис

под названием «Варвара Никитишна в бешенстве, но в рамках делового этикета».

— Все? — спросила я.

— Пока да, — сказал он.

— Тогда уходите.

— Уже.

Он развернулся, но у самой двери все-таки обернулся:

— Вы очень красивая, когда злитесь.

Я швырнула в закрывающуюся дверь карандашом.

Карандаш, к сожалению, был легче моих чувств и до цели не долетел.

Следующие несколько дней прошли в том особенном ритме, когда вроде бы все как обычно — клиенты, письма, дедлайны, совещания, чужие капризы, моя почти религиозная любовь к порядку в хаосе, — а на самом деле в филиале поселился живой раздражитель с идеальной челюстью и совершенно неприемлемой способностью делать мою жизнь заметно менее ровной.

Марк работал рядом.

Не рядом в том смысле, что сидел у соседнего стола, хотя и это тоже было преступлением против моей нервной системы. Рядом — в смысле постоянно где-то на периферии моего дня. Подхватывал задачу, когда я уже готова была сама в нее вцепиться. Появлялся у кабинета, когда Лена докладывала о проблемном клиенте. Возникал у кофемашины ровно в те минуты, когда я вспоминала, что с утра пила только один кофе, а значит, после обеда превращусь в женщину, способную убивать взглядом.

И самое мерзкое — он не суетился. Не строил из себя полезного мальчика, которого хочется погладить по головке за старание. Не метался, не выпрашивал похвалу, не заглядывал в глаза. Просто делал свою работу. И делал ее хорошо.

На второй день он без единого вопроса поставил мне на стол капучино на кокосовом молоке.

Я как раз читала письмо от клиента, который хотел за шесть дней «увидеть всю Францию, но без спешки», поэтому сначала даже не сразу заметила чашку.

— Это что? — спросила я, поднимая голову.

— Кофе, — невозмутимо ответил он.

— Марк Германович, кто просил вас приносить мне кофе.

— Никто. Я сам решил.

— А если бы я пила американо?

— Вы не пьете американо.

Я откинулась на спинку кресла.

— И откуда, позвольте узнать, у вас такие глубокие знания о моих кофейных предпочтениях?

— Вы первый день сделали глоток из чашки Лены, потому что вашу она задержала на стойке, и сразу сказали, что не понимаете людей, добровольно лишающих себя удовольствия и нормального, кокосового молока. А потом утром дважды попросили Леру из бронирования принести вам именно капучино, потому что у вас много работы и вам нужен «хоть какой-то повод любить человечество».

Я молча посмотрела на него.

Он смотрел в ответ совершенно серьезно. Ни тени бахвальства. Просто констатировал факт: да, я заметил. Да, я запомнил. Да, мне это было интересно.

— Вы пугающе наблюдательны, — сказала я.

— Это мешает?

— Пока не решила.

Он ушел, а я еще несколько секунд смотрела на чашку, словно в ней было не молоко, а яд замедленного действия. Потом все-таки взяла ее в руки. Кофе был именно такой, как я любила.

Это раздражало особенно.

Потому что мужчина, который замечает, какой кофе ты пьешь, в принципе опаснее мужчины, который замечает только твою грудь.

На третий день он влез в разговор с клиентом так вовремя и так точно, что мне пришлось проглотить сразу две вещи: собственное раздражение и желание сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

У нас был сложный мужчина, один из тех, кто платит много и потому искренне считает, что персонал обязан читать не только его письма, но и его характер. Он уже полчаса объяснял, что хочет «не банальную лакшери-историю», а «нечто настоящее, мужское, но на уровне», и при этом каждый мой конкретный вариант отбрасывал с видом человека, которому принесли вино не той температуры.

Я уже мысленно прикидывала, сколько еще минут выдержу эту тонкую пытку цивилизованностью, когда Марк, сидевший в углу переговорной с ноутбуком, вдруг поднял голову и совершенно спокойно спросил:

— Простите, а вам нужно, чтобы поездка выглядела дорогой или чтобы она запомнилась?

Клиент даже слегка опешил.

— В смысле?

— В прямом. Если вам важна картинка, мы соберем вам правильную картинку. Вертолет, катер, закрытая база, сигары, шеф, который говорит с вами о выдержке стейка как о философии. Если вам важно потом год рассказывать друзьям, что такого они не покупали, тогда маршрут нужен другой.

Мужчина прищурился:

— И какой же?

— Такой, в котором вы один раз окажетесь в месте, где не работает привычный набор подтверждений вашей значимости. И поймете, что вам не нужно производить впечатление ни на кого, кроме себя. Вот за это, как правило, и платят по-настоящему.

Клиент в итоге клюнул. Не сразу, разумеется. Сначала еще помучил нас разговорами о деталях, уровне сервиса и винной карте в условиях почти дикой природы, но к концу встречи ушел заинтересованный, а не раздраженный. И это, как ни крути, было достижение.

Когда за ним закрылась дверь, я сложила руки на груди и спросила:

— Вы очень любите подслушивать мои переговоры?

— Я не подслушивал. Я сидел рядом официально.

— В следующий раз не перебивайте меня без сигнала.

— Но я не перебил. Я спас.

Я смерила его взглядом.

— Самое опасное в красивых мужчинах — они начинают слишком рано считать себя незаменимыми.

Он чуть склонил голову:

— А самое опасное в вас, Варвара Никитишна, — вы даже благодарите так, будто сейчас кого-то уволите.

— С чего вы решили, что я вас благодарю?

— С того, что вы до сих пор не выгнали меня из переговорной.

Я не удержалась и все-таки фыркнула, почти незаметно. Но он заметил. Этот человек вообще, кажется, замечал все, что я предпочла бы оставить в тени.

К концу недели у меня было стойкое ощущение, что Марк прожил в этом филиале не четыре дня, а как минимум полгода.

Девушки привыкли к его лицу, но не к эффекту, который оно производило. То есть внешне все уже вели себя прилично, только Аня чуть чаще, чем нужно, находила поводы пройти мимо его стола, а Лера из бронирования вдруг начала краситься ярче. Зато мужчины заметно разделились на два лагеря. Одни решили, что он просто «блатной стажер» и достаточно скоро сам устанет от реальной работы. Другие — и это были те, кто поумнее, — начали тихо нервничать.

Особенно Егор.

Егор работал у нас давно. Года на три дольше меня в этом филиале, хотя в компанию я пришла раньше. Когда Сан Саныч поставил руководителем именно меня, а не его, он улыбнулся, поздравил, даже букет приволок — что-то невыразимо унылое, с белыми хризантемами, от которых у меня всегда ощущение, будто тебя немножко хоронят. Потом однажды попытался позвать меня на ужин, а когда я отказалась, стал