В активном поиске раба - Лисавета Челищева

я даже не знаю. И ради чего? На какую благотворительность пойдут деньги? В фонд «Себе в карман»? — Я фыркаю. — Небось всё себе заберут. Козлы.

— Женщинам с раком, — тихо говорит дядя.

Я замираю. Груша продолжает раскачиваться, но я уже не вижу её. Перед глазами — мама. Её лицо, осунувшееся от химиотерапии, её руки, которые гладили меня по голове, когда сил уже почти не было.

Дядя хмурится, смотрит на свои руки, сжимающие набалдашник трости.

— Послушай, пчёлка. Ты даже не представляешь, как важно твоё участие. Может, за тебя даже самую высокую цену дадут. Женщины-чемпионки по боксу сейчас редкость. А такие, как ты, — тем более. Многие мечтают об одном лишь походе в ресторан с тобой.

Он замолкает, покашливая.

— Ты очень красивая. Ты слишком долго жила головой и закрыла своё сердце. Может, пора что-то поменять?

Чёрт.

Он всегда знал, какие слова сказать. Что-то поменять…

Я сжимаю грушу, утыкаясь лбом в холодную кожу. Дышу глубоко, чтобы не разреветься.

Дело не в том, что я не пыталась открыться. Просто процент того, что сделают больно, слишком высок. Но если это кому-то поможет. Если кто-то заплатит хорошую сумму за свидание со мной и эти деньги помогут кому-то... если это поможет другим женщинам не пройти через то, что прошла моя мама...

Я стягиваю перчатки зубами, бросаю их на скамью и подхожу к дяде. Наклоняюсь, целую его в щёку, пахнущую старым одеколоном, и обнимаю. Чувствую, как его тело напрягается от неожиданности, а потом расслабляется, и его руки смыкаются вокруг меня.

— Я сделаю это, — шепчу я ему в плечо. — И сделаю как надо.

Если бы кто-то другой так со мной заговорил, я бы взорвалась. Но иногда мне кажется, что дядя Жан знает меня лучше, чем кто-либо ещё. Он единственный, кроме отца, кому я позволяю собой управлять. И я надеюсь, что так будет всегда.

Мы сидим так несколько секунд, а потом он отстраняется и смотрит на меня с хитринкой:

— И ещё, Вика... Надень платье. Не джинсы.

Я закатываю глаза, но улыбаюсь.

— Ладно.

— У тебя же ноги красивые. Надо показывать товар лицом.

— Дядя Жан!

Он смеётся, и я не могу сдержать улыбку. Какой сюр. Какие-то свидания, за которые состязаются на аукционе богатенькие люди. Да уж… Такое только в увядающей Европе возможно.

Вечером, лёжа в кровати, я снова думаю о Наэле. О его глазах, о его руках на моей талии. О том, как он смотрел на меня.

Я переворачиваюсь на живот и утыкаюсь лицом в подушку.

Хватит. Завтра аукцион. Надо думать о нём, а не о каком-то извращенце с проблемами власти. Так ещё и разница в возрасте у нас с этим извращугой огромная. О чем я только думаю…

Но пальцы сами скользят вниз по животу, под резинку пижамных шорт. Я закусываю губу, чтобы не застонать, когда касаюсь самого чувствительного места. В голове — он. Его рот на моей груди, его язык, его пальцы, сжимающие мои ягодицы.

Я никогда не позволяла себе такого. Никогда не делала этого, думая о конкретном мужчине. Но сейчас тело живёт своей жизнью, и когда волна накрывает меня — тихая, быстрая, запретная — я выдыхаю его имя в подушку.

Наэль.

Чёрт бы его побрал.

ОТ АВТОРА: Если вам нравится история, ставьте звездочки и подписывайтесь, чтобы не пропустить новинки. Ваша поддержка очень вдохновляет писать дальше!

Глава 14

НАЭЛЬ

* * *

Я торчу здесь уже больше часа, и атмосфера начинает действовать на нервы. «Le Royal Monceau» сверкает хрустальными люстрами и золотом лепнины, но весь этот пафос не может скрыть главного: это базар. Красивый, дорогой, респектабельный — но базар, где под прикрытием благотворительного фонда, женщин продают как дорогие безделушки.

Ко мне то и дело подплывают дамы в вечерних платьях, надушенные, улыбающиеся, с надеждой в глазах. Я вежлив, но холоден. Ни одна из них не та, кто мне нужен. Мне же нужна та, которая, кажется, ненавидит меня каждой клеточкой своего спортивного тела. Та, чьи голубые глаза мечут молнии каждый раз, когда я оказываюсь рядом.

Я никогда не получал отказов. Ни от кого. Женщины — даже замужние, даже самые неприступные — таяли под моим взглядом, стоило мне захотеть. А эта... эта холодная русская боксёрша с французским произношением парижанки и взглядом убийцы смотрит на меня так, будто я — насекомое, которое нужно раздавить.

И от этого хочется её ещё сильнее.

— Удивительно видеть тебя здесь!

Я оборачиваюсь. Габриэль. Собственной персоной. С бокалом Петрюса в одной руке и с этой своей вечной ухмылкой, от которой хочется врезать ему.

— Думаю, наоборот. — Я тоже беру бокал с подноса проходящего официанта. — Ты-то что тут делаешь?

Габриэль — мой близкий друг уже лет шесть. Я познакомил его с миром БДСМ, и он вошёл во вкус с энтузиазмом неофита. Но если я ценю в отношениях глубину и доверие, то он... он просто коллекционирует тела.

— Ну, — он отпивает вино, смакуя, — я слышал про аукцион красивых женщин под прикрытием благотворительности. Дай, думаю, куплю себе одну и займусь любимым делом.

Он скалится, и я закатываю глаза. Этот придурок думает только членом. Не то чтобы я сам не такой — просто я умею себя контролировать. В отличие от него.

— Дамы и господа, торги начинаются! — голос ведущего разносится по залу, перекрывая гул голосов.

Гости начинают двигаться к танцполу, где установлен подиум. Я плыву по течению, позволяя толпе нести себя. Габриэль идёт рядом, комментируя каждую выходящую женщину.

— Эта ничего... А эта — вообще огонь. Смотри, какие скулы...

Я не слушаю. Сканирую толпу в поисках одного единственного лица.

Паулин Моро.

Как и в прошлом году, я предлагаю самую высокую цену за свою бывшую сабу Паулин. У неё обнаружили рак, и я считаю своим долгом помочь. Мы расстались два года назад, но она была важной частью моей жизни, и я не могу просто бросить её. Каждый год я выкупаю её на этом аукционе, вожу ужинать, а потом мы расходимся — она к себе, я к себе. Эти женщины на сцене... они все красивые, желанные, но не вызывают во мне ничего, кроме вежливого интереса.

Пока я не замечаю ЕЁ.

Краем глаза улавливаю знакомые очертания. Стройная фигурка поднимается на сцену и встаёт между двумя блондинками. Чёрное платье облегает её тело так, что у меня перехватывает дыхание. Волосы распущены, падают на плечи тёмной волной. Она сжимает руки в кулаки