Слово Вирявы - Анна Бауэр

и только глаза по-человечьи смотрят, по-родному. Не успела испугаться, поняла, что муж с сыновьями перед ней. Как сказал Од Овто – так и случилось: в людском мире они в образе зверей предстали.

Подошла Ульяна к медведям, потрепала их ласково, малышей по очереди покружила, по ушкам лохматым погладила.

– Идемте, родненькие, к матушке и батюшке. Они вам в глаза глянут и в вас людей признают. Только сначала поодаль держитесь. Я им про вас сперва расскажу.

Пошли медведи за Ульяной. Од Овто с коробом на спине вполшага бредет-переваливается, а медвежата мчатся-играются, толстыми пятками сверкают. Вот и родные ворота видны, вот кто-то рукой глаза от солнца защищает и на дорогу смотрит. Матушка или кто из сестер?

– Обожди, Од Овто, спрячьтесь пока, сыночки, – попросила Ульяна, а сама вперед побежала, смеясь и ликуя. Не заметила, что медвежата – дети малые – за ней увязались, по дорожной пыли за ней заторопились. Только увидела, как фигура у ворот вдруг исчезла, а через минуту в них мужик чужой появился. Вилы с собой несет, на подмогу соседей зовет. Обернулась Ульяна – за ней медвежата спешат, а у края леса сам Од Овто исполином на задние лапы встал, беду почуял.

– Стойте, люди добрые! – закричала Ульяна. – То муж и сыночки мои! Не будет от них никому вреда!

Куда там! Повыбегали мужики – кто с вилами, кто с лопатой, кто с колом, кто с сетью рыболовной. Скопом понеслись ей навстречу:

– Отойди в сторону, баба глупая, не то медведи тебя в клочья разорвут!

А Ульяна на дороге столбом встала, медвежат скулящих подолом заслонила. Первым к ней мужик с родного двора подбежал. Ульяна волосы с лица откинула – тот и оцепенел.

– Уж не ты ли это, сестра? – И рукой остальным знак подает, чтоб остановились.

Посмотрела Ульяна на него и рот зажала: брат ее восьмилетний за два года, что ее в родном краю не было, на двадцать лет повзрослел.

– Братик мой милый, это я, Ульяна, пришла матушку и батюшку со своим мужем, с нашими сыночками знакомить! Не гляди, что облик у них звериный, – в Медвежьей стране они люди, как и мы, а в людском мире медведями оборачиваются. Бросьте вилы, откройте ворота – не будет никому беды, обещаю!

– Знать, не люди они, а оборотни, раз туда-сюда оборачиваются! Да и ты сама уж не Варда-ведьма ли, что красоту у девушек забирает? Ни на денек ты за двадцать лет не постарела!

– Позови родителей – пусть хоть что меня спросят из детства моего, из юности – я все расскажу, а Варда-ведьма не смогла бы! Не спеши меня судить! – взмолилась Ульяна.

– Матушки с батюшкой нет давно в живых, у меня самого седина первая на висках, а ты как была с черной косой и гладким лицом, так и осталась! Не верю я ни одному слову твоему, Варда проклятая! – закричал брат и вилы на нее наставил, назад к лесу погнал, а мужики медвежат вот-вот на кол подденут, да только глупыши беды не понимают, живота не защищают, за мамкой бегут.

Не стерпел тогда Од Овто, опустился на четыре лапы да за четыре прыжка рядом с сыновьями оказался, Ульяну собой закрыл, вздыбился, заревел и давай направо-налево мужиков молотить.

– Пощадите, люди добрые, пощади и ты, Од Овто! – заплакала-заметалась Ульяна, да куда там! Мелет лапами медведь, а на него волна за волной деревенский народ напирает, и всех первее – брат ее родной.

…Когда плавно и ловко падает за ворот оторвавшийся лист – только ту секундочку и замечаешь, когда он касается кожи. Так и сеть рыбацкая опустилась на Овто, зацепилась за короб.

Можно ли тонкой сетью поймать медведя, девоньки? Нельзя. Можно ли тонкой сетью спутать его лапы, ум и сердце? Можно. Можно ли за ту секунду убить медведя? Можно, девоньки, можно, вай…

…Замедлилось время для Ульяны, и для Од Овто, и для всей деревни. Пошли золотистые сполохи от медведя к лесу, а от леса – синие, размытые – обратно. Где стоял зверь – упал человек. Где упал человек – упало дерево, а за ним еще одно, а за тем – другое, и завалило дорогу от села до опушки, заходил ходуном лес, зашевелил корнями. А над лесом поднялась голова в красном панго, да из-под панго, как монетки темные, сверкнули глаза Лесной хозяйки.

– Матушка-Вирява, исцели, забери нас обратно! – взмолилась Ульяна.

Вздохнула Вирява тяжело – ветер подул, крыши с домов деревенских снял. Заплакала Вирява, закричала над любимым дитятей своего леса – пошел ливень. Махнула рукой Вирява – разбросала стволы как ветки, подхватила Од Овто, положила себе на ладонь, повернулась спиной.

– Не оставляй нас, Вирява-матушка! Не будет тут жизни ни мне, ни детям моим малым! – застенала Ульяна, простирая руки.

Обернулась Вирява, протянула ладонь шириной с поляну, взяла и Ульяну, и медвежат. Две ладони соединила, да только жизнь со смертью даже Виряве не дано соединить.

Несла она их долго ли, коротко ли, в Овтонь Мастор – вдову медвежью, да ее медвежат, да мертвого медведя, что был ласковее крыла бабочки, нежнее шапочки одуванчика.

А вот мы к вам и прибыли,

А вот мы к вам пожаловали.

По чужим странам похаживали,

Средь чужого народа побродили.

В чужих землях побывали мы,

В чужом народе побродили мы,

Среди орешников проходили,

Под бурями орехов насбирали.

Орехи эти собирая,

Орехи эти срывая,

Ноги свои отморозила –  кожа отстала,

Пальцы отморозила –  ногти сбросили.

Посмотрю, огляжу я

Город ваш девический,

Девушку всех грустнее,

Девушку всех бледнее,

Девушку ту возьмем мы,

Ту девицу заберем мы[90].

Глава 15. Две невесты

Ух, видно, правда, я ухожу,

Ух, видно, правда, я отделяюсь!

Ух, сколько ни пробыла –  придется уходить,

Сколько ни задерживалась бы –  придется отделиться.

Песня невесты, прощающейся с родным домом

Варя

Варя шла обратно оглушенная, точно выеденная изнутри, как тот дуб, в котором ей довелось провести полторы тяжелые ночи. Вирява поставила ее перед невозможным выбором: сохранить свою жизнь и предать Куйгорожа, ставшего ей и другом, и возлюбленным, или не предать, но, скорее всего, погибнуть. Исполнить свою мечту – создать семью, стать матерью, пусть не родной, зато сразу нескольким детям, но отказаться от любви. А самое страшное, что теперь терзало Варю, – какое бы решение она ни приняла, Алена, защищая ее, погибла напрасно. Выходит, верьгизы получили-таки свою кровь за вожака, молодую и невинную.

Месть или прощение – так сказал медведь. В Варином сердце не было ни того ни другого. Только пустота.

Белки проводили Варю до самого края леса, вспорхнули на деревья и быстро исчезли из виду. Солнце уже давно начало свой путь к горизонту, а, значит, время снова работало против Вари. Она потуже подпоясала панар и, подобрав его, побежала к дому на отшибе чернеющей вдалеке деревни.

Когда она выбилась из сил и перешла на шаг, ей послышался вой. Чем ближе она подходила к дому, тем яснее становилось: не зверь это воет, а плачет женщина. И не просто плачет – оплакивает.

Трава у полусгоревшего амбара была залита кровью. Здесь раненные Аленой верьгизы обернулись обратно в людей. Отсюда ушли