Пламя ада - Кармен Мола

с рубашкой. Костюм висел на лампе, в полутьме напоминая повешенного. Ботинки стояли рядом со скамейкой для ног. На полированной поверхности стола поблескивала связка ключей. Мауро осторожно взял их, вышел и, стараясь не шуметь, прикрыл за собой дверь. Леонор беззвучно изобразила ликование: первая часть плана была выполнена. Они прошли в восточное крыло и вскоре отыскали нужную дверь. Третий по счету ключ подошел.

Внутри они увидели высокий шкаф, в котором Пайк хранил свои ружья и патроны. Посреди комнаты стоял мольберт, а рядом – табурет и столик с кистями, тряпками и прочими принадлежностями для рисования. На холсте был незаконченный набросок – чернокожий мужчина с привязанными к перекладине руками, а вокруг факелы, поджигающие эшафот, на котором он стоял. Остальные участники ужасной сцены были изображены нечетко, центральную фигуру окружали лишь размытые тени.

Кабинет Пайка был обставлен скудно и больше напоминал мастерскую художника. Ни следа алого секретера… Впечатленная изображением на холсте, Леонор вышла в коридор и стала ждать, пока Мауро запрет дверь. Ей нужно было как можно скорее вернуться в свою комнату. Они шепотом обсудили постигшее их разочарование – оба были уверены, что алый секретер окажется внутри.

Мауро вернулся в комнату Пайка и положил ключи на прежнее место. Когда он вышел обратно в коридор, то не увидел Леонор у перил, там, где он оставил ее. Она спустилась вниз на один лестничный пролет и, обернувшись, улыбалась Мауро. Он удивился тому, что она забыла о спешке и бродит по лестнице, разглядывая столик, вазу на нем… а потом он увидел. Над столиком висел портрет – сеньорита Бру в богатом наряде. Правая ее рука в перчатке покоилась на алом секретере. На том самом, который они искали. Алый секретер был изображен на холсте! Мауро спустился к Леонор. Они вместе сняли картину со стены и обнаружили за ней тайник – идеальное место для рукописи. Однако в нем было пусто.

– Она лежала здесь, – разочарованно вздохнула Леонор. – Рукопись была спрятана за картиной…

– Кто-то опередил нас и забрал ее, – произнес Мауро.

– Да, но кто?

– Что ты здесь делаешь?

Никем не замеченный, Кандидо спустился к ним по лестнице. Он был в халате и нелепых домашних туфлях, его губы дрожали от негодования. Леонор показалось, что она сейчас упадет в обморок.

– Кандидо!.. Я не могла уснуть и вышла немного подышать… – сбивчиво заговорила она.

– Не слишком ли поздно для ночных прогулок, сеньор Сантоме? – Леонор показалось, что Кандидо произнес фамилию Мауро с издевкой.

– Сеньор Серра, я могу объяснить вам свой интерес к этой картине. Я попросил вашу жену помочь мне снять ее…

– Мою жену, которую вы совершенно случайно встретили, потому что тоже не могли уснуть, – произнес Кандидо, снимая с плеча Леонор соломинку.

По его ледяной улыбке Мауро понял: победить в этом разговоре ему не удастся. Но врожденное чувство собственного достоинства заставило его попытаться.

– Может быть, выкурим по сигаре и поговорим об этом? – предложил он.

Кандидо ничего не ответил. Он взял картину, осмотрел ее, а потом повесил на место.

– Сеньорита Бру была очень элегантной женщиной. Пойдем, дорогая? – сказал он Леонор.

Леонор покорно последовала за ним, не попрощавшись с Мауро, застывшим на площадке. В спальне она подошла к окну, чувствуя себе беззащитной, ожидая наказания. Она предчувствовала бурю и не знала, как ее избежать. На нее лавиной обрушились воспоминания о той ночи, когда она вернулась из Матансаса. Злость, безудержная ярость, насилие…

– Ничего не хочешь мне рассказать? – негромко проговорил Кандидо.

Леонор поразило его спокойствие. Оно пугало сильнее, чем если бы он снова швырнул в стену стакан с виски.

– Мне не спалось… Я не хотела тебя беспокоить и вышла пройтись…

– Я не собираюсь устраивать здесь скандал. На рассвете мы вернемся в Гавану. Чем дальше мы окажемся от Мануэля Сантоме, тем лучше… Или лучше называть его Мауро Москейра?

Кандидо подошел к ней, и Леонор, уверенная, что сейчас он ударит ее, инстинктивно закрылась. Но ничего не произошло. Она убрала руки от лица и с изумлением увидела, что Кандидо убит горем. По его морщинистому лицу катились слезы.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда. Хотя мне и обидно – обидно за себя. За то, насколько я был глуп, полюбив сурипанту. За мечты о том, что однажды эта любовь может стать взаимной, ведь я не видел от тебя ничего, кроме боли. То, что мы с тобой могли построить, рухнуло… но какое это имеет значение? Пусть о разбитых сердцах болтают поэты, а я не стану… – Кандидо вздохнул и повернулся к Леонор спиной, будто захлопнув перед ней дверь. – Зачем вам понадобилась эта картина?

– Мы просто разглядывали ее.

– Тебе не надоело лгать? Спрошу еще раз: зачем вам понадобилась эта картина?

– Просто так. Ты расскажешь кому-нибудь, что это Мауро?

Леонор знала, что спрашивать не следовало, но страх за Мауро оказался сильнее осторожности.

– Можешь быть спокойна. Я его не выдам. Но если ты снова увидишься с ним, это будет конец. Для него и для Лопе. Ты потеряешь все, что любила. Как я потерял.

– Ты так не поступишь.

– Хочешь проверить? – Кандидо снял халат и начал переодеваться.

Что ж, по крайней мере, Леонор не придется делить с ним постель этой ночью. Они молчали, пока Кандидо переодевался. Перед тем как выйти из комнаты, он сказал:

– Ты моя, Леонор. Не забывай об этом, – и вышел, хлопнув дверью.

Леонор не знала, как понимать эти слова. Очевидно, что Кандидо глубоко потрясен. Возможно, даже повредился рассудком. Но одно она знала наверняка: слова мужа про Мауро и Лопе не были пустой угрозой. Мужчина, за которого она вышла замуж, мог убить ребенка, лишь бы не потерять ее.

43

Праздник должен был начаться в полдень.

Выйдя из своих комнат, гости увидели, что вся территория сахарного завода украшена флагами. На небольшой сцене играли музыканты, длинные столы ломились от блюд испанской, карибской и африканской кухни. Среди тарелок стояли бутылки с фруктовым соком и ромом.

Большинство из восьмидесяти рабов сахарного завода были из народа конго. Ни китайцев, ни белых тут не было. Одни занимались последними приготовлениями, другие в ожидании важнейшей новости в их жизни уже переоделись в свои лучшие наряды. У входа на сахарный завод собралось немало людей: рабы с других сахарных заводов воспользовались выходным, чтобы прийти к воротам «Санта Росы» и помечтать о том, что однажды их хозяева последуют примеру американца. Стояли там и несколько чернокожих, которых никто не знал: возможно, то были беглецы, рассчитывавшие