Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

темноты, когда небо над заливом только начало окрашиваться в пепельно-серые предрассветные тона, Василий Петрович открыл глаза.

Он инстинктивно протянул руку, ища привычное тепло жены, но наткнулся лишь на смятые, уже успевшие остыть шелковые простыни.

Граф нахмурился. Тревога, легкая, но цепкая, заставила его немедленно подняться. Накинув шлафрок, он бесшумно прошел через полутемную спальню и гостиную, направляясь туда, откуда тянуло сырым, солоноватым сквозняком. Двери на террасу были приоткрыты.

Анна была там. Плотно запахнувшись в свой любимый теплый халат, она сидела у самых перил, подтянув колени к груди. Она не отрываясь смотрела на темную, свинцовую гладь залива, по которой бежали первые, робкие блики рождающегося утра. Ветер трепал ее распущенные волосы, но она, казалось, совершенно не замечала холода.

Василий Петрович тихо подошел ближе и замер. В неверном свете рассвета он увидел то, что заставило его сердце болезненно сжаться: по ее бледным щекам безостановочно, одна за другой, катились безмолвные серебристые дорожки слез. Для Анны — всегда такой жизнерадостной, ироничной, готовой посмеяться над любыми трудностями — эти тихие, горькие слезы были совершенно нехарактерны.

Он опустился на одно колено рядом с ее креслом и осторожно, чтобы не напугать, накрыл ее ледяные пальцы своей теплой ладонью.

— Что такое, душа моя? — мягко, с бесконечной тревогой спросил граф, вглядываясь в ее заплаканное лицо.

Анна вздрогнула, словно очнувшись от тяжелого оцепенения. Она перевела на него полный отчаяния взгляд, шмыгнула носом и, не пытаясь смахнуть слезы, выдохнула вопрос, который, очевидно, терзал ее уже очень давно:

— Почему у нас нет малыша?

Эти слова прозвучали в предрассветной тишине как звон разбитого стекла. Василий Петрович почувствовал, как тяжелый ком подступил к горлу. Он прекрасно понимал, откуда взялась эта боль. Ежедневные разговоры с Бьянкой о детях, возня с котятами, сам воздух этой виллы, пропитанный семейным уютом — всё это стало невыносимым напоминанием о том, чего был лишен их собственный дом.

Граф бережно сжал ее дрожащие руки и посмотрел ей прямо в глаза. В его взгляде не было ни жалости, ни упрека — только глубокая, выстраданная мудрость.

— Я молюсь об этом каждый вечер, Аннушка, — тихо, с предельной честностью ответил он. — Больше всего на свете я хотел бы увидеть, как наш ребенок бегает по этим мраморным полам. Но Господу виднее... Мы не можем диктовать небесам свою волю.

Анна судорожно вздохнула, и из ее груди вырвался горький, надломленный смешок.

— При чем здесь небеса, Василий Петрович? Давайте смотреть правде в глаза, — ее голос дрогнул, срываясь на отчаянный шепот. — У вас есть Архип. У вас есть внуки. Вы способны дать жизнь. Значит, дело во мне? Это я... я не могу забеременеть. Я пустая.

Она произнесла этот жестокий приговор самой себе и закрыла лицо руками, плечи ее мелко затряслись от беззвучных рыданий. Весь ее багаж знаний из двадцать первого века, вся ее уверенность и современная независимость в этот момент рассыпались в прах перед древней, как мир, женской трагедией.

Лицо старого графа исказила судорога боли за любимую женщину. Он подался вперед, решительно отнял ее холодные ладони от лица и прижал ее к своей груди, обнимая так крепко, словно хотел защитить от всего мира и от ее собственных разрушительных мыслей.

Он не стал спорить с ее логикой или сыпать пустыми утешениями. Вместо этого он просто был рядом — надежный, сильный и бесконечно любящий.

Граф наклонился и благоговейно, долго поцеловал Анну в макушку, вдыхая родной запах ее волос.

— Не мучь себя, милая, — его глубокий голос звучал над ее ухом, успокаивая, как молитва. — Для меня ты — величайший дар, который я только мог получить на склоне лет. Ты — моя семья, моя жизнь и мое сердце. И я не позволю тебе разрушать себя этими мыслями. Слышишь меня?

Он ласково, но настойчиво погладил ее по спине, укутанной в халат.

— А теперь ступай в спальню. Зори здесь холодны, с моря тянет сыростью, ты простудишься. Идем, пташка моя.

Он поднялся, бережно помог ей встать и, обняв за плечи, увел с продуваемой ветром террасы обратно в дом, твердо зная, что его главная обязанность сейчас — просто отогреть ее, и физически, и душевно.

глава восемьдесят первая

Глава 81. Высочайший указ и бриллианты от Императрицы

К концу августа изнуряющий неаполитанский зной наконец начал сдавать свои позиции, уступая место бархатному, ласковому теплу. Мы с Василием Петровичем всё чаще по вечерам выходили на террасу, наслаждаясь свежим морским бризом. Жизнь на вилле текла размеренно и благополучно, пока одно неожиданное утро не нарушило нашу итальянскую идиллию.

Посыльный прибыл на рассвете. Он не стал дожидаться хозяев, а лишь молча вручил заспанному лакею подарочную коробку из плотного красного картона, роскошный букет свежих белых роз и тут же растворился в утреннем тумане.

Учитывая наш негласный статус и любовь графа к тайной дипломатии, любые неопознанные посылки вызывали в нашем доме обоснованную тревогу. В кабинете Василия Петровича состоялся настоящий консилиум.

Наш верный камердинер Архип, отодвинув графа в сторону, со всеми возможными предосторожностями принялся вскрывать коробку. Его суровое лицо выражало крайнюю степень подозрительности — казалось, он ожидал, что внутри окажется как минимум хитроумная адская машина от недоброжелателей.

Но вместо пороха и фитилей на свет появился плотный конверт с сургучной печатью и объемистый сверток.

Граф Воронцов сломал печать, пробежал глазами строки и удовлетворенно хмыкнул.

— Вы можете расслабиться, Архип Васильевич, — с ироничной улыбкой произнес муж. — Никаких ядов и бомб. Это письмо от нашего блистательного друга , русского посла Андрея Разумовского. Он пишет, что с последней дипломатической почтой из Петербурга прибыл весьма ценный груз, который он имеет честь переслать нам с самыми горячими и искренними поздравлениями.

Василий Петрович лично взял в руки сверток. Под слоями плотной бумаги и мягкой ткани оказались тщательно упакованы две роскошные шкатулки, обтянутые красным и белым сафьяном.

Щелкнул золотой замочек первой коробки. На темном бархате ослепительно вспыхнул крупный золотой крест с красной эмалью и массивная серебряная звезда.

— Орден Святого Александра Невского, — благоговейно выдохнул граф, и в его голосе, всегда таком ироничном, проскользнули нотки искренней гордости. — Одна из высших наград Империи.

Он открыл вторую, чуть меньшую шкатулку, и теперь настала моя очередь затаить дыхание. Внутри покоился изящный орденский знак в виде креста, усыпанного крупными бриллиантами, и изысканный бант из красной муаровой