Графиня Воронцова - Алексей Сергеевич Фирсов

румянец. Переминаясь с ноги на ногу, тридцатилетний мужчина, который играючи ворочал миллионными активами через лондонских банкиров, робел, как мальчишка.

— Ваше Сиятельство... Графиня... — Жозеф низко поклонился, не поднимая своих умных карих глаз. — Я осмелился просить вашего внимания по делу сугубо личному. Я... я прошу вашего разрешения на женитьбу.

Мы с мужем переглянулись. Василий Петрович отложил перо и с интересом подался вперед.

— Женитьба? Какая прекрасная новость, друг мой! — искренне обрадовался граф. — И кто же та счастливица, что сумела покорить ваше сердце, пока вы составляли мои финансовые отчеты?

Жозеф смущенно откашлялся.

— Ее зовут Бьянка. Она итальянка... из очень старого, благородного неаполитанского рода. Дочь маркиза ди Сан-Северино.

Мой внутренний аналитик мгновенно произвел расчет: секретарь, пусть и гениальный, и дочь местного маркиза. В реалиях восемнадцатого века это был мезальянс чистой воды.

— Но есть небольшая проблема, Ваше Сиятельство, — убитым голосом добавил Жозеф. — Род маркиза разорен. У них остался лишь титул да старый замок в Кампании. Однако гордость старого маркиза не знает границ. Он никогда не отдаст дочь за простого секретаря, пусть и состоятельного.

Василий Петрович решительно хлопнул ладонью по дубовому столу.

— Вздор! Вы не простой секретарь, Жозеф. Вы член нашей семьи! — в голосе графа зазвучал металл старого дипломата, почуявшего интересную партию. — Предоставьте маркиза мне. Мы с Анной завтра же нанесем ему визит.

Сказано — сделано. На следующий день наша парадная карета, запряженная четверкой лошадей, с трудом взбиралась по разбитой горной дороге к родовому гнезду Сан-Северино. Старый замок представлял собой живописную, но откровенную руину: облупившаяся штукатурка, поросшие плющом стены и протекающая крыша ясно говорили о том, что древнему роду срочно нужны свежие финансовые вливания.

Маркиз, сухой, надменный старик с орлиным носом, встретил нас в выцветшем бархатном камзоле, стараясь держаться с королевским достоинством.

Василий Петрович пустил в ход весь свой тяжелый дипломатический арсенал. Обаятельно улыбаясь, он рассыпался в комплиментах древности рода Сан-Северино, а затем перешел к делу.

— Мой дорогой маркиз, я даю вам свое слово чести, что Жозеф — человек благородных, дворянских кровей, — веско и убедительно произнес граф Воронцов, глядя итальянцу прямо в глаза. — И я, как его сюзерен и покровитель, даю гарантию, что обеспечу молодой семье самое достойное содержание. Моих капиталов с лихвой хватит, чтобы ваша прекрасная дочь ни в чем не знала нужды, а крыша этого великолепного замка была немедленно починена.

Слово русского графа, подкрепленное звонкой монетой, сотворило чудо. Спесь маркиза растаяла, как неаполитанское мороженое на солнце. Согласие родителей было получено.

Но Василий Петрович на этом не остановился. Включив свои связи при дворе долговязого короля Фердинанда, с которым он так приятельски беседовал на приемах, граф добился невозможного. За щедрый взнос в королевскую казну Фердинанд IV пожаловал Жозефу титул барона королевства Обеих Сицилий. В качестве свадебного подарка Воронцов купил для молодых чудесное поместье с виноградниками неподалеку от Неаполя.

Вечером того же дня, когда измотанный предсвадебными хлопотами, но абсолютно счастливый Жозеф отбыл к своей невесте, мы с Василием Петровичем остались одни на террасе нашей виллы.

Я подошла к мужу, обняла его за плечи и, вспомнив недавнюю историю со смоленским камердинером Архипом, вкрадчиво спросила:

— Дорогой?

— Да, душа моя? — граф с наслаждением отпил из бокала Лакрима Кристи.

— Жозеф тоже твой бастард?

Василий Петрович поперхнулся вином и закашлялся. Его глаза округлились, а затем он тихо, с горькой нежностью рассмеялся, качая головой.

— Ах, если бы, Аннушка! Если бы... — он со вздохом поставил бокал на мраморный столик. — Он сын моей бедной сестры Марии.

Я замерла. В памяти всплыли слова, которыми он когда-то представлял мне секретаря: «его покойный батюшка был французским гувернером, а матушка — русской дворянкой». Пазл, наконец, сложился.

— Она была совсем юной и без памяти влюбилась, — тихо рассказывал Василий Петрович, глядя на темные воды залива. — Она родила его от того самого француза-гувернера и в родах умерла. Мой отец был в страшном гневе. Он считал, что сестра опозорила нашу фамилию, покрыла старинный род несмываемым пятном. Он хотел отдать бастарда в приют, вычеркнуть его из жизни.

Граф повернулся ко мне, и в его глазах я увидела ту самую стальную, упрямую волю, которая когда-то заставила его спасать своего ссыльного брата.

— Я не позволил. Я забрал малыша к себе на воспитание. Скрыл его от сплетен света, дал ему лучшее образование и вырастил как собственного сына. И, видит Бог, он стал лучшим человеком, которого я знаю.

Я смотрела на своего мужа, и мое сердце сжималось от щемящей, пронзительной любви. В этом жестоком восемнадцатом веке, где незаконнорожденных детей выбрасывали на улицу ради сохранения «чистоты крови», этот старый аристократ, рискуя гневом отца и репутацией, спас жизнь младенца и сделал его счастливым мужем и даже бароном.

— Ты невероятен! — выдохнула я, искренне, до слез восхищаясь масштабностью его души.

Я наклонилась и крепко, со всей страстью поцеловала его. И пусть весь мир вокруг нас катился к революциям и войнам, я точно знала, что замужем за самым благородным и потрясающим мужчиной своей эпохи.

глава семьдесят четвертая

Глава 74. Неаполитанское венчание

Венчание состоялось в одной из самых светлых и торжественных церквей Неаполя. Воздух под высокими сводами был густо пропитан сладковатым запахом ладана и ароматом тысяч белых роз, которыми, по приказу графа Воронцова, был щедро украшен алтарь.

Мы с Василием Петровичем занимали в храме особые места. Мы присутствовали здесь не просто как самые почетные гости, но как посаженые родители и единственная настоящая семья жениха.

Я смотрела, как наш Жозеф стоит у алтаря, и едва узнавала в нем прежнего сдержанного секретаря. В роскошном темно-синем бархатном камзоле, с гордой осанкой новоиспеченного барона, он выглядел невероятно статным и красивым мужчиной. Но всё его внимание, весь его мир в эту минуту был прикован к дверям церкви.

Когда зазвучала торжественная музыка и в проходе появилась невеста под руку с отцом , по рядам аристократов прокатился тихий, восхищенный шепоток.

Бьянка ди Сан-Северино была ослепительна. Мой внутренний зритель из двадцать первого века замер, пораженный невероятным сходством. Если бы кто-то спросил меня, как выглядит эта юная неаполитанская аристократка, я бы ответила не задумываясь: как юная Моника Беллуччи. Та же тяжелая волна густых смоляных волос, уложенных в сложную прическу под кружевной фатой. Те же огромные, глубокие карие глаза,