Теперь открой глаза - Николь Фиорина

Я слегка одернула свое серое хлопковое платье, которое доставало до самых сандалий. Мы перешли вымощенную брусчаткой улицу. Сегодня было градусов шестьдесят пять по Фаренгейту, но я поплотнее захлопнула кожаную куртку – подул ветер.

– Хочешь забежать за кофе? – спросил Олли, заметив, что стало прохладнее. – Мы почти на месте, но за углом есть кофейня.

– Я в порядке, – улыбнулась я, и он чмокнул меня в висок.

Мы добрались до ресторана, который был также и пабом, и заняли местечко под трельяжем.

Если б я могла выбирать, то потащила бы нас на улицу. Олли не любил находиться в замкнутых пространствах – ни физически, ни ментально, ни эмоционально. Мы прожили здесь две недели и решили, что продолжим ходить к психологу – вместе и по отдельности. Мы не сразу нашли того, который бы нам подошел, но я наконец сошлась с одним из Лондона по совету доктора Конуэй. Она долго искала того, кто разбирался бы в гиперчувствительности Олли, и даже сама поговорила с ней по телефону. На всякий случай.

Я сразу же призналась в своих жутких мыслях об убийстве, но только доктору. Олли я не рассказывала ни о сумасшедших снах о смерти, ни о том, что они преследуют меня с тех пор, как я вспомнила о своем прошлом. Итан бы понял, но что скажет Олли, если когда-нибудь узнает о моих отвратительных мыслях? Поймет ли, что малейший намек на угрозу превращает меня в чудовище, готовое разорвать кого-нибудь на части и с улыбкой смотреть на то, как они истекают кровью? Или что мрачные мысли не давали мне уснуть, пока его не было рядом? Что Олли – единственный, кто может успокоить меня своей поэтической колыбельной?

Олли поднялся со стула, как только заметил Трэвиса и Саммер. Я сделала то же.

– Это, – Олли глянул на меня с улыбкой. – Мия.

– Давно пора! – произнес Трэвис, заключив меня в объятья. – Знаешь, Мия, я очень давно хотел с тобой познакомиться.

– Слышала, ты пытался убедить его в моей смерти. Хотел, чтобы он перестал искать.

Трэвис нахмурился и скосил взгляд на Олли. Саммер рассмеялась – она мой сарказм сразу подметила.

– А она мне уже нравится! – заявила Саммер и тоже меня обняла.

– Ты выглядишь так, словно вот-вот родишь! – я попыталась обнять ее в ответ, но из-за живота попытка не совсем увенчалась успехом. – Сколько тебе осталось?

– Еще четыре чертовых недели. Ребенок должен родиться 21 июля, и я уже заждалась! – заныла она, погладив затянутый цветастой пастельной блузой живот.

У Саммер были золотые волосы и большие, ярко-голубые глаза. Ее бледная кожа сияла на фоне темно-синей рубашки. Она отставила в сторону зонтик и села.

– Ох, черт, Оливер. Во даешь! – Саммер схватила меня за руку и уставилась на кольцо. – Ты это сделал!

Она прищурилась и повернулась к Трэвису.

– Я твоего ребенка ношу, засранец, а у Мии уже кольцо, – укорила она его.

– В свою защиту: я посоветовал ему сделать тебе предложение почти семь месяцев назад, – произнес Олли, поднимая руки, будто сдаваясь.

Трэвис покачал головой.

– Ну, спасибо, Оливер. Спасибо за это огромное.

– Как все прошло? – спросила Саммер.

Олли приподнял бровь.

– Что прошло?

– Предложение. Я люблю истории о предложениях!

Олли резко перевел взгляд на меня, и я сжала колени, вспомнив пианино в Долоре и Олли внутри меня.

– Я не стану подсказывать твоему парню, – он схватил Трэвиса за плечо. – Пусть сам придумает, как ему это сделать!

Вечер мы провели за напитками и хорошей едой. Прошло несколько часов, и мы попрощались, пообещав, что вскоре соберемся вновь – до того, как родиться ребенок.

По дороге обратно в коттедж Олли затащил меня в магазинчик неподалеку от крошечного книжного – тут продавали чай, кофейные зерна и бутылки вина с цитатами из книг на этикетках. Он накидал в корзину булок и кофе, а также выбрал бутылку розового вина.

– «Любовь – это мечта найти затерянную половину нас самих», – прочел Олли. – Вот она. Напоминает об одной книжке, которую я читал.

– Может, о «Невыносимой легкости бытия»? – пошутила я, стукнув об этикетку, на которой значилось название книги.

– Нет, о другой книге про родственные души, – он улыбнулся своим воспоминаниям. – Нужно будет тебе почитать. После пары глотков вина.

Олли махнул бутылкой и положил ее в корзину.

До дома оставалась половина пути, когда небеса разверзлись и пролились дождем. Остаток дороги мы пробежали: сквозь ворота, через мостик и к входной двери. Домой зашли вымокшие до нитки. Олли отнес пакет с продуктами на кухню, а я начала набирать ванну: сунула затычку, насыпала немного соли. Я услышала, как в кухне зазвонил телефон: он звонил всю ночь, но никто не отвечал. Должно быть, это опять Ли: она звонила хотя бы раз в неделю и умоляла Олли приехать и вытащить ее из всяких передряг, в которые она сама и влезала. Поначалу Олли помогал ей, но после двух раз решил, что с него хватит, и просто перестал брать трубку.

Я выскользнула из платья, и в ванную зашел Олли: в одних трусах и федоре, с бутылкой вина в руке.

– Плохие новости. Нам придется пить прямо из горла. А мне нужно запомнить уже, что пора купить бокалы.

Я засмеялась над его прикидом и выключила воду. Олли поставил вино на деревянный стул рядом с ванной. Я выскользнула из черных трусиков и опустилась в воду.

– Да, – закивал Олли с энтузиазмом, тоже стянув с себя трусы и последовав за мной.

Мы выпили целую бутылку розэ и сидели в горячей воде, пока кожа не начала съеживаться. Олли так и не снял федору, и я нещадно его дразнила.

– Но она такая клевая! – объяснил он, схватив меня за бедра и усадив себе на колени, чтобы мое лоно потерлось о его стояк.

Я выгнула спину и намочила волосы. Олли провел ладонями по моей груди.

А потом потянулся ртом к соску, но федора ему помешала. Засмеявшись, я подалась вперед и уткнулась лбом в его подбородок. Засмеялась еще сильнее, склонившись над краем ванны. Вода перелилась на пол, и я отчаянно пыталась успокоиться, но Олли так смешно хмурился, что я заржала еще сильнее. На глазах выступили слезы. Я едва могла дышать.

– Снимай шляпу, Олли, – выпалила я между приступами хохота.

Глаза его заблестели. Он опьянел. Мне нравился пьяный Олли.

– Не хочу.

Я чуть склонила голову набок и щелкнула пальцами по краю шляпы. Положила ладонь ему на грудь и наконец перестала смеяться. Я почувствовала, как