Френдзона - Анна Белинская

class="p1">Замираю, как прибитый гвоздями к полу.

Какого черта?!

Спазм перехватывает гортань, обрубая мне способность дышать.

В неверии пялюсь на Филатову, ощущая на языке привкус тоски, которая с реактивной скоростью распространяется по венам, пока я пытаюсь понять – галлюцинация у меня или нет.

Глаза Филатовой вспыхивают ослепляющим блеском, когда мы с ней встречаемся взглядами, но через пару секунд меркнут, когда она переводит свой взгляд на мои руки, становясь практически белой.

Поворачиваю голову и смотрю на них тоже.

В моих ладонях зажата женская грудь, которую я сжимаю с очевидным радушием.

– Извините… – испуганно пищит Юлькин голос, а следом ее голова исчезает за дверью.

Твою, хара, мать!

(1) 

– комната для врачей

(2) 

– медицинский информационный софт

Глава 49. Юлия

– На месте? – взволнованно интересуется дядя Давид, подмечая мой рассеянный вид.

Потерянно киваю.

– У него там… кхм… – откашливаюсь, маскируя разнузданность мыслей под кашель и мысленно подбираю корректные слова о том, что у Стёпы в руках женская грудь.

Давид поднимает запястье и смотрит на часы:

– Да? Время обеденное. Что-то наш Степан заработался, – задумчиво произносит он.

Заработался. Все верно.

Это его работа, и, наверное, мне стоит уже начать привыкать к тому, что Стёпа – не водолаз и не пожарный.

Быть может, я слишком самоуверенна, но я боюсь даже думать о том, что у меня не получится вымолить у него прощение.

Я добиралась сюда с неиссякаемым энтузиазмом, которое сейчас слегка пошатнулось, но я уже поняла, к чему приводят мои сомнения, и в очередной раз наступать на свои же грабли не собираюсь.

С моим бывшем парнем я не знала о ревности ничего. Узнавать об этом сегодня я не хочу тоже, и даже несмотря на то, что картинка женских грудей в руках моего Стёпы выбила меня из колеи, я все равно не планирую становиться той, кто по этому поводу будет выносить ему мозг.

Я не знаю, что будет через полчаса или час. Черт возьми, я даже не знаю, что будет через пять минут и, вполне возможно, что через пять минут меня пошлют вместе с мороженым и поникшими от жары ромашками на все четыре еврейские стороны!

Но я не отступлю больше ни в коем случае.

За мной стоит такая колоссальная поддержка из родственников, что я попросту не имею права их подвести.

Чтобы оказаться здесь, наши семьи провернули немыслимое: мой папа рассказал обо всем маме, мама – Агате. И пока я паковала чемодан и подбирала наиболее удобные рейсы, в Тель-Авиве во всю шла подготовка к моему приезду.

В аэропорту меня встретил дедушка Стёпы – Давид. Он же вместе с супругой приютил у себя дома и доставил сюда.

Я безмерно благодарна нашим родным за то, что они оказались более решительными, понятливыми и результативными, чем я.

Но сейчас дело за мной.

Шаг…Мой шаг, с помощью которого я переступлю через любую преграду.

– Ладно, Юленька, ты жди здесь, а у меня через десять минут пациент, – подмигивает Давид и разворачивается, чтобы уйти, но резко тормозит.

Я перевожу внимание туда, куда направлен его взгляд.

Натан. Человек, при виде которого у меня подкашиваются колени.

Он смотрит на меня как ястреб. Метко, четко, пронзительно врезается своими «когтями» мне в шею. На его лице ни грамма удивления. На его лице приказ убраться отсюда немедленно.

Я не отведу взгляда. Нет.

Приподнимаю подбородок, мысленно сообщая ему о том, что, если потребуется, я стану для них со Стёпой камнем преткновения.

Я оставляю выбор за Стёпой. Он сам решит, какими в дальнейшем будут их отношения, ведь за наши я готова рвать глотки!

Дед Давид оборачивается, быстро оценивает оскал на моем лице и устремляется вперед, подхватывая своего брата-близнеца под локоть. Дед Стёпы о чем-то говорит Натану на иврите и уводит его по коридору вперед.

Задержав дыхание, смотрю им вслед.

Я готова была наброситься. Прыгнуть. Напасть. Биться. Но сейчас, глядя на удаляющиеся спины, я оставляю силы при себе. Они мне понадобятся для самого важного в моей жизни сражения: за его любовь.

За спиной что-то щелкает, и я непроизвольно оборачиваюсь.

Из кабинета врача выходит одетая женщина, за которой следом в дверях появляется Стёпа.

Он остается стоять в проеме неподвижно, мило улыбается пациентке, и, перебросившись парой фраз, женщина проходит мимо, предварительно смерив меня заинтересованным взглядом.

Да. Я выгляжу как несчастная.

Она явно посчитала мою персону нуждающейся в пластике, от меня за десять дней ничего не осталось.

Прятать глаза я не собираюсь. Я уверенно смотрю на Стёпу, который разглядывает меня в ответ бесконечно долго. Или мне так кажется…

Он очерчивает мои острые скулы и морщится. Спускается ниже. Оглаживает костлявые плечи и длинные худые руки и нахмуривается. Снова возвращается к лицу и делает глубокий вдох.

Ну вот да!

Вот так я страдала!

И вообще, я собираюсь умереть, если ты меня не простишь!

Это манипуляция, но ты тоже умеешь играть в подобные игры!

Кадык на его шее дергается, и на секунду мне кажется, что сейчас Стёпа захлопнет передо мной дверь. Но он делает шаг и скрывается в кабинете, оставляя дверь распахнутой.

Это приглашение и надежда?

Прикрыв от волнения глаза и сделав пару коротких выдохов, как учила меня мама, захожу следом. Закрываю за собой дверь.

Сложив руки на груди, Стёпа стоит, прислонившись поясницей к рабочему столу.

Я подхожу ближе и останавливаюсь в нескольких метрах.

Смотрю на него.

Меня не интересует внутреннее убранство и что-либо еще, я здесь не для этого.

Меня интересует только он. А он выглядит не лучше меня. И это открытие больно царапает мое сердце. Слишком высокой оказалась цена моего «во благо».

Наши глаза безмолвно общаются. Они у него пустые-пустые, поблекшие и холодные. Но когда он прерывает наш зрительный контакт и опускает взгляд ниже, мне начинает не хватать даже этого холода.

Стёпа выгибает бровь. Я опускаю лицо и смотрю на свои пальцы, по которым течет растаявшее мороженое. В другой руке у меня зажаты ромашки.

Пожимаю плечами, поджав губы.

Я не знаю, нужно ли ему это сейчас, но я хочу показать то, что должна была сделать еще шесть лет назад: я принимаю его ромашки и подтаявшее мороженое, которые он таскал мне в юности. Этими ромашками и мороженым я хочу показать, что ничего не помню: ни шести лет разлуки, ни баскетболиста, ни моментов десятидневной давности. Я ничего не помню! И я сделаю все, чтобы