Френдзона - Анна Белинская

моя футболка, с которой с удовольствием распрощался, на ней она сидит круче.

Похотливо облизываю ее загорелые длинные оголенные ноги, когда малышка забирается на кровать, обнимая себя за щиколотки.

Пф-ф!

Взъерошиваю волосы.

В комнате полумрак и пахнет сексом.

Постель раскурочена – мы уходили впопыхах, и от вида смятых простыней и Юлькиных голых ног вся моя кровь устремляется в пах. Чертово волшебство, но этого достаточно для прелюдии, у меня стоит в полный рост!

Дергаюсь вперед, хватаю Юльку за ножку и выпрямляю для себя, успев укусить за розовую пятку. Филатова брыкается и одаривает взглядом, от которого у меня падает – и в трусах, и надежда. Надежда на то, что этот вечер еще можно спасти, перенести разговор, скажем, на завтра и заняться более приятным времяпрепровождением.

– М-м-м… – устало мычу и заваливаюсь на спину, закрывая лицо ладонями. Дышу в них несколько секунд, а потом задираю башку, глядя на свою мучительницу. – Юль, нам обязательно делать это сейчас? – уточняю страдальчески.

– Что именно? Прояснить то, что мы должны были сделать раньше?

– А мы куда-то торопимся? – Переворачиваюсь на бок, подперев щеку кулаком.

– А разве нет? – Она выгибает бровь.

Трясу запястьем свободной руки и наигранно смотрю на смарт-часы:

– Загс откроется только в девять утра, – улыбаюсь я.

Но Юлька не разделяет моего веселья, вскакивает, нависая надо мной грозовой тучей:

– Степ, я сейчас не шучу.

– Так я тоже!

– Тебе уезжать скоро.

– Нам, – уточняю я.

– Нам?

– Мы едем вместе.

– Да? А кто это решил?

– Так вроде это не обсуждается.

Юлька выжимает из себя истерическую усмешку, отчего у меня по позвоночнику прокатывается холодок. Неприятный и адски колючий. Мой позитивный настрой утекает сквозь пальцы, но я упрямо цепляюсь за его крупицы, сжимая себя в кулак.

– Это обсуждается, Стёп. У меня вплоть до середины ноября все пятницы и субботы расписаны, – говорит жестко. – У меня есть работа, за которую я несу ответственность, и я не могу по щелчку пальцев взять и всё бросить. В конце концов, наши родители даже не в курсе того, что мы вместе. То есть я просто должна поставить их перед фактом, что уезжаю в другую страну? Так? Ты что-то сам за нас решил, не потрудившись посоветоваться со мной!

Сажусь на край постели и поворачиваюсь к Филатовой.

Мне крайне необходимо видеть ее лицо. У меня не вяжется то, что она сейчас выдала своим ртом, с тем, что мы творили с ней в этой комнате в последние два дня. Но ее решительный, сосредоточенный взгляд сообщает: мне не послышалось.

Поэтому уточняю:

– Ты сейчас серьёзно? Мне казалось, в наших с тобой отношениях все предельно ясно: есть ты, я, и мы любим друг друга.

Я думал, у нас все зашибись! Но, видимо, только я, потому что в ответ Юлькин голос срывается:

– Я не об этом! Я о том, что мы не подумали: а что будет дальше?

– А дальше – мы вместе! – Вскакиваю с кровати, запуская пальцы в волосы. – Ну, окей, я согласен с тем, что самонадеянно решил за нас обоих. Хорошо. —Дышу часто, пытаясь вытолкнуть из груди болезненный спазм. – Без проблем. —Выставляю ладони вперед. – Мы никуда не едем. Я остаюсь здесь! – заявляю с предельной решительностью.

От моих слов ее лицо напрягается. Каменеет. Она вся каменеет, превращаясь в белую статую.

Мы смотрим друг другу в глаза. Вокруг нас образовывается какая-то странная атмосфера: напряженная тишина, давящая на уши, вакуум, действующий мне на нервы.

Юля молчит гребаную сотню лет! Прожигает во мне дыру и молчит!

Её молчание режет мне вены, но, твою мать, я терпеливо жду: ведь я давно понял, что терпение – мое основное умение, в остальном, видимо, делаю что-то не так.

– Ты не останешься здесь, – шепчет она, опуская голову. – У тебя учеба, Стёп.

Я оказываюсь рядом с ней раньше, чем соображаю, что конкретно она хочет до меня донести. Беру ее лицо в ладони, приподнимаю, говоря:

– Плевать! – Мечусь взглядом по любимым чертам. – Мне плевать, Юль! Всё это ничто! Ничего не важно! Ничего, кроме тебя, Юлька! Я люблю тебя, родная! Ты мне нужна! Только ты! – Оглаживаю ее подбородок большим пальцем.

Красивая. Такая чертовски красивая!

Родная. Хрупкая.

Моя-моя! Самая!

Смотрит на меня глазами, в хрусталиках слез которых я вижу свое отражение. Мотнув подбородком, сбрасывает мои пальцы. Качает головой – сначала медленно, потом все быстрее, убеждая то ли себя, то ли меня. Затем закрывает глаза, крепко сжимает веки, пока я чувствую, как мои живые клетки одна за другой взрываются.

– Юль, ты нужна мне… – Сажусь у нее в ногах, обнимаю за колени, ощущая, как липкий, ледяной острый страх набрасывает мне на плечи мантию.

– А ты мне – нет… – Она закрывает лицо руками.

Глава 45. Юлия

Сказать оказалось легче, чем слышать секундную мертвую тишину, наступившую после брошенных мною слов.

Воздух мгновенно сгущается, наполняясь жутким страхом и частицами его замешательства, в течение которого я проживаю микроинфаркт.

– Что ты сейчас сказала? – недоверчиво щурится Степа.

Прячу лицо в ладонях.

Хочу закрыть себе уши, чтобы не слышать его разбитый, скрипучий голос:

– Юль, повтори?! Я, может, не расслышал?

Да! Не слушай меня! Не слушай, пожалуйста!

Позорно прячу лицо в ладонях: не могу смотреть ему в глаза.

Не могу.

Глаза не врут? Так говорят?

А мои врут! Я вру, и он поймет.

Я пообещала.

Так будет лучше? Да.

Для кого? Для него.

– Юль, ты сказала – не нужен? – переспрашивает гораздо тверже.

Нужен!

Очень нужен!

Очень, очень, очень!

Не глядя на него, вскакиваю с кровати. Я боюсь на него смотреть.

– Я… не готова. – Подхожу к окну, жмурюсь крепко-крепко. Стискиваю себя руками, туго, прочно, чтобы унять дрожь в теле. Оно тоже меня выдает, как и глаза, только больше. Стёпа знает мое тело. Все его реакции, ответы, потребности и желания знает. – Да. Не готова. – Голос сипнет, теряется. – Не готова уезжать в другую страну, бросать родителей.

Не хочу этого говорить! Не хочу! Не слушай меня! Не слушай!

Каждой клеткой кожи спины, каждым волоском на затылке чувствую, как он оказывается позади меня. Затем хватает за плечи и разворачивает лицом к себе.

Я опускаю глаза в пол.

Две секунды – ровно столько мне необходимо, чтобы натянуть равнодушную маску и очертить вокруг себя круг безразличия.

Бесшумно набираю в легкие отравленный мною воздух и поднимаю голову. Смотрю в его глаза. Там, в глубине темной холодной бездны, я вижу тлеющий