Мне уже не больно - Лили Рокс

зрачок — черный, острый, словно вглядывающийся прямо в душу. Потом, как капюшон, над ним нависло веко, создавая тень. Я тщательно очертила внутренний уголок глаза, затем внешний. Следом появился второй глаз — такие же темные, как первый, бесстрастные, но наполненные чем-то пугающим. Эти глаза были знакомы мне до боли. Не осталось сомнений — лист бумаги начал внимательно смотреть на меня взглядом Минхо, азиата, которого я так боялась вспомнить.

Я провела по листу еще несколько линий, и через пару часов на листе проступили черты его лица. Нос — небольшой, но широкий, с раздувшимися ноздрями, как у хищника, что вот-вот собирается напасть. Линия губ давалась сложнее всего. Я несколько раз меняла ее, правя форму, но ни одна не вызывала у меня того ощущения, которое нужно было поймать. Никакой вариант не казался правильным — это не были просто губы, это была жестокость, скрытая в каждой их складке. Но как ее передать? В конце концов, я плюнула на попытки и оставила эту деталь недоработанной, сосредоточившись на жестком темном «ежике» волос, плотно прижатых к голове, и ушей, которые будто бы навсегда запомнились мне в мельчайших подробностях.

Я смотрела на лицо, появившееся на бумаге, и приписала внизу имя — Минхо, азиат. Это было первое из лиц, которое я решила вытащить из своих кошмаров и запечатлеть. Три дня ушло на то, чтобы портрет получился хотя бы немного похожим. Я не выходила из комнаты, отрезав себя от всего внешнего мира. Еду мне приносила прислуга, и я бездумно ковыряла в тарелке, продолжая рисовать.

Лазарев несколько раз заглядывал ко мне в комнату. Наверное, чтобы убедиться, что я действительно еще живая и не растворяюсь в этих рисунках так же, как растворяюсь в своих воспоминаниях.

— Ну и рожа, — заявил Лана, заглянув ко мне в комнату и заметив рисунок, который я не успела снять с планшета. Его лицо перекосилось от удивления. — Как со стенда "Их разыскивает полиция". С тобой точно все в порядке? Феля волнуется.

— Пусть не переживает. Все хорошо, — ответила я на автомате, стараясь не смотреть на рисунок, который буквально прожигал мне спину своим взглядом.

"Настолько, насколько может быть…" — промелькнуло в голове.

Я поспешно сняла рисунок с рамки и сунула его в ящик стола. Пальцы дрожали, как будто пытались избавиться от чего-то слишком реального.

Витька я рисовала по памяти, словно погружаясь в бесконечный туман воспоминаний. Овал лица и его длинная челка несколько дней мучительно "висели" на листе, напоминая о незавершенности. Я сидела, всматриваясь в рисунок до боли в глазах, как будто надеялась, что нужные черты всплывут сами собой. Иногда закрывала глаза, пытаясь расслабиться, думая, что так легче вспомнить его лицо, но пустота не заполнялась. В отчаянии, я стала рисовать наугад — неправильные, далекие от реальности черты. Но внезапно, словно что-то замкнуло в сознании, ко мне пришло озарение. Ластик заработал на максимальной скорости — и вот уже из мутных штрихов рождаются его капризные тонкие губы, слегка искривленный нос и аккуратные, будто выщипанные, брови.

С Вованом вышло куда сложнее. Его образ, словно тяжелый призрак, прочно засел в памяти, но детали упорно отказывались складываться в целостный образ. Я помнила его толстую шею, жирную и короткую, как у хряка. Пухлое, покрытое потом лицо с заплывшими маленькими глазками. Крупный, мясистый нос и бритый затылок. Все это было в голове, но никак не поддавалось на бумаге. Я потратила на него часы, вымучивая каждый штрих, словно вытягивая из себя его образ по крупицам.

Кучерявый вышел легче и быстрее. Я отчетливо вспомнила его темные, непослушные вихры и большой нос картошкой, который врезался в память. Его оплывший подбородок, немного косивший правый глаз, толстые губы — все это я запечатлела на бумаге почти без заминок, будто его образ ждал момента, чтобы вырваться наружу.

"Кто откупорит бутылочку?" — его громкий, мерзкий смех эхом раздался в голове, как раскат грома, который невозможно заглушить. Штопор, мать твою. Они же сами говорили это с такой небрежной жестокостью, словно обсуждали вечерний ужин.

— Чтоб ты сдох! — прошипела я сквозь стиснутые зубы, ярость накатила, как волна. Я с силой вонзила грифель карандаша в его нарисованную рожу, как если бы это была настоящая плоть. — Чтоб ты сдох! — еще один удар, карандаш будто становился продолжением моей руки, моего гнева. — Чтоб ты сдох!

С каждым тычком мне казалось, что я ощущаю его сопротивление, как будто этот кусок бумаги мог почувствовать боль. Но это было иллюзией — они все еще на свободе.

Я почувствовала на себе чей-то тяжелый взгляд, и вздрогнула, словно меня застали за чем-то постыдным. Лазарев стоял в дверях. Как давно? Что он успел услышать?

— Можно войти? — спросил он.

Я кивнула. Попыталась прикрыть рукой рисунок, но поняла, насколько глупо выглядел этот жест. Лазарев усмехнулся:

— Красиво нарисовано. Но лицо очень неприятное. Знакомый, наверное?

— Да. Знакомый.

«Лучше бы не знакомились. Никогда», — с досадой и горечью подумала я.

Сжечь все до пепла

Лазарев сел на край кровати и наблюдал, как я заканчиваю работу над рисунком.

— Надеюсь, ты не против, если я тут посижу.

Не глядя на него, я чувствовала его взгляд, словно он сверлил меня насквозь. Я открепила лист от планшета и подошла к столу, чтобы положить его в ящик с другими рисунками. Почувствовала сзади движение и снова вздрогнула — Лазарев заглядывал через мое плечо в открытый ящик.

— У тебя еще рисунки? Покажешь? — его голос прозвучал мягче, чем ожидалось, но в нем чувствовалось настойчивое любопытство.

Я на секунду замерла, не зная, стоит ли отвечать.

С удовольствием отказала бы, но после всего, что он для меня сделал, это было бы как минимум неблагодарно.

Лазарев молча рассматривал лица на рисунках, останавливаясь на каждой детали, будто пытался что-то прочитать между линий. Его глаза задержались на надписях внизу, но никаких вопросов не последовало. Он просто кивнул, и это было его одобрение или, возможно, молчаливая поддержка.

Зато Лана, влетевшая сразу после ухода Лазарева, увидев портреты, бесцеремонно взялась перебирать их, словно это были случайные картинки. Гримаса отвращения быстро появилась на ее лице, как только она узнала, кого я нарисовала.

— Это те ублюдки, да? — ее голос звучал так, будто ей хотелось плюнуть.

Зачем спрашивать, если она все прекрасно поняла.

— Нет, — ответила я, покачав головой, стараясь сдержать эмоции. — Просто люди в толпе.

«А точнее — нелюди» — поправила себя мысленно.

На мгновение в ее взгляде промелькнули сострадание