Попаданка. Замуж по принуждению - Юлий Люцифер

Если кровь откажется подчиняться.

Мне стало холодно.

— Сторожевую форму.

— Да.

— Вы сейчас так называете это… — я запнулась, — чудовище?

— Я называю это так, как называли они.

— А вы сами?

Он посмотрел мимо меня, в тлеющий камин.

— Ошибкой.

Тишина после этого слова была хуже любых объяснений.

Потому что я уже знала: все настоящее в нем живет именно в таких коротких, сухих словах.

Ошибка.

Не “дар”.

Не “сила”.

Не “проклятие” даже.

Ошибка.

— Вы можете это контролировать? — спросила я.

— Обычно — да.

— Обычно?

Он перевел взгляд обратно на меня.

— Когда контур спокоен. Когда рана не открыта. Когда метка не рвет связь в обе стороны. Когда рядом нет того, из-за чего инстинкты начинают путать защиту и угрозу.

Я замерла.

Слова попали слишком точно.

— То есть я делаю это хуже, — сказала я.

— Нет.

— Но…

— Ты не причина, — отрезал он. — Ты триггер.

Я чуть не рассмеялась от нервов.

— Это должно звучать ободряюще?

— Нет.

— Тогда отлично, сработало.

Он медленно поднялся из кресла.

Я невольно напряглась.

Не из-за него самого.

Из-за памяти о том коротком миге, когда в его взгляде было что-то совсем иное.

Он заметил.

Конечно.

На его лице мелькнула жесткая тень.

— Боишься?

Вот оно.

Прямо.

Без защиты.

Я смотрела на него и понимала: здесь все зависит от одного слова. От того, насколько честной я сейчас буду.

Можно было солгать.

Сказать “нет”.

Сделать вид, что я слишком сильная для страха.

Но после этой ночи, после книги, после брата, после поцелуя, после его рассказа о матери и контуре… ложь уже не выдержала бы.

— Да, — сказала я.

Он кивнул.

Будто именно это и ожидал услышать.

Никакой обиды. Никакого гнева.

Только признание того, что у страха есть право.

— Хорошо, — произнес он.

Я моргнула.

— Что?

— Хорошо, что боишься. Значит, видишь это ясно.

— А вы хотели бы, чтобы я не видела?

На секунду в его лице возникло нечто почти болезненное.

— Я хотел бы, чтобы тебе вообще не пришлось этого знать.

И вот от этих слов у меня вдруг сжалось горло.

Потому что опять.

Опять он говорил не как чудовище. Не как хозяин дома. Не как носитель древней ошибки. А как человек, который слишком давно привык быть страшным и поэтому особенно ненавидит тот момент, когда это становится видимым для нужных ему людей.

— Я видела, как они сделали это с вами, — тихо сказала я.

Он застыл.

— Что?

— Через метку. Когда дотронулась до вас. Подземный зал. Старик в багровом. Вас держали. Он что-то говорил про кровь, которая должна охранять до конца.

Лицо у него стало совсем неподвижным.

— Ты не должна была это увидеть.

— Я уже услышала эту фразу раньше. В видении. Про чудовище. И теперь…

Я осеклась.

Потому что теперь пазл складывался слишком четко.

Не просто кровь рода.

Не просто “семейная тьма”.

Кайдена сделали таким.

Не родился.

Не выбрал.

Сделали.

— Значит, вот кто его сделал, — прошептала я себе.

Он услышал.

Разумеется.

И отвел взгляд.

Как будто это было хуже всего — не страх. Не отвращение. Понимание.

— Не надо, — сказал он тихо.

— Что?

— Смотреть так, будто этого можно жалеть.

— А если можно?

— Нельзя.

— Почему?

Он шагнул ближе.

Не вплотную.

Но так, чтобы я снова почувствовала жар его тела, сдержанность в каждом движении, эту постоянную внутреннюю работу по удержанию чего-то внутри в рамках человека.

— Потому что это не оправдывает меня, — сказал он низко. — Ни договор. Ни то, что я привел тебя к алтарю. Ни то, как я держал тебя здесь. Ни то, что метка теперь привязана к тебе сильнее из-за меня.

Я смотрела на него и понимала: вот в этом весь Кайден.

Он отказывается принимать сочувствие, если оно хоть как-то рискует смягчить вину, которую он уже вынес себе сам.

И это страшно.

И бесит.

И почему-то делает его еще более… живым для меня, а не менее.

Ненавижу.

— Вы ужасный человек, — сказала я тихо.

Уголок его рта дрогнул.

— Уже было.

— Нет, я серьезно. Потому что вы умудряетесь быть одновременно чудовищем, жертвой и самым упрямым мужчиной из всех, кого я знала. Это отвратительное сочетание.

На этот раз он почти усмехнулся.

Почти.

Но взгляд остался темным.

Уставшим.

И слишком внимательным ко мне.

— И все же ты не убежала, — сказал он.

Я замолчала.

Потому что правда была именно в этом.

Я не убежала.

Видела тень под его кожей. Видела нечеловеческий взгляд. Чувствовала через метку чужую, навязанную форму. И все равно осталась стоять.

Почему?

Страх был.

Но рядом с ним теперь существовало еще что-то.

Более сильное.

Именно поэтому ответить сразу не вышло.

— Это временно, — сказала я наконец.

Он склонил голову.

— Конечно.

— Не смейте.

— Что?

— Вот это ваше лицо. Как будто вы мне не верите.

— Я слишком хорошо тебя чувствую, чтобы верить словам больше, чем стоит.

Метка тут же отозвалась.

Глупо.

Больно.

Правдиво.

Потому что да — он чувствовал.

Чувствовал не только страх, но и то, что я сама уже не могу отделить страх от притяжения, злость от желания остаться, ненависть от этого странного, опасного доверия.

— Тогда не копайтесь в этом, — прошептала я.

— Не могу.

— Почему?

Он сделал еще полшага.

Воздух снова натянулся.

Но теперь между нами стояло не просто влечение.

Правда.

Его чудовище.

Его прошлое.

Мой страх.

Наш поцелуй.

И выбор, который завтра может сделать все необратимым.

— Потому что, — сказал он тихо, — после того, как ты увидела это и не ушла, я уже не могу делать вид, что между нами ничего нет.

Сердце ударило так сильно, что мне стало почти больно.

Проклятье.

Проклятье.

Нельзя.

Просто нельзя.

И все же я стояла на месте.

Не уходила.

Потому что он был прав.

После этой ночи делать вид стало поздно.

— А если я хочу делать вид? — спросила я шепотом.

Он смотрел прямо на меня.

— Тогда тебе придется начать очень хорошо лгать метке.

Я закрыла глаза на секунду.

И этого хватило, чтобы по коже опять пошла волна — уже не его, а наша общая. Как будто сама связь между нами слишком хорошо знала: вот сейчас мы оба стоим на краю еще одной ошибки.

Или уже не ошибки.

— Вы же понимаете, что это все равно ужасная идея, — сказала я.

— Да.

— И вы — все еще чудовище.

— Да.

— И завтра нам, возможно, придется идти на разрыв контура с вашим братом под домом, где половина людей хочет моей смерти, а вторая — использовать меня как узел.

— Да.

— И после всего