Порочный принц - Лили Сен-Жермен

отвечаю я, не глядя на своего кузена, который неторопливо направляется к разделяющему наши спальни шкафу.

— В этом? — спрашивает Нейтан, прислонившись к дверному косяку и покуривая косяк. На нем черная рубашка и джинсы. — Я знаю, что ты до сегодняшней ночи не получишь доступ к своему трастовому фонду, но неужели у тебя и впрямь так туго с деньгами, что ты цепляешь мужиков во вторник днем?

Я прожигаю его взглядом.

— А тебе и впрямь настолько надоело работать в нашей семейной компании, что ты обкуриваешься во вторник днем?

Я делаю три шага к нему, выхватываю из его пальцев косяк и глубоко затягиваюсь. Дым проникает в мои легкие, и я задерживаю его там, как можно дольше, а потом выдыхаю. Я вкладываю косяк обратно в руку Нейтана и гляжу в глаза, которые так похожи на мои. У нас обоих глаза не карие, не золотистые и не ореховые, а сразу всех трех оттенков. Мы с Нейтаном так похожи, что могли бы быть родными братом и сестрой или двоюродными (кем мы собственно и считаемся), но это не так. Нейтан приемный ребенок. Он самый старший Капулетти в нашем поколении, на два года старше меня, но если в тебе, в отличие от всех нас, не течет кровь Капулетти, ты не взойдешь на трон и не будешь отдавать приказы.

— От тебя воняет, как от винного магазина, — говорит Нейтан. — Неудачный день?

Я выбираю ярко-красное платье от Тома Форда и, прижав его к телу, отбрасываю в сторону. Мне нужно черное. Сегодня день траура и утраты, а не света и праздника. Я смотрю на свои ярко-красные ногти, досадуя из-за того, что сегодня не додумалась покрасить их в глянцево-черный цвет.

— Неудачный день, — соглашаюсь я и, сняв с вешалки черное платье трапециевидной формы, натягиваю его через голову.

Я стою в центре гардеробной перед зеркалом высотой во всю стену и стягиваю платье на бедра.

Нейтан оказывается у меня за спиной прежде, чем я успеваю его об этом попросить. Зажав зубами косяк, он убирает с моей спины длинные темные локоны и перекидывает их мне через плечо, чтобы добраться до молнии. Поймав в зеркале мой взгляд, Нейтан вопросительно поднимает брови. Я киваю, и он застегивает молнию у меня на платье.

— Ты выглядишь так, словно собираешься на похороны, — замечает Нейтан. — Ты собираешься на похороны?

Я приглаживаю волосы и направляюсь в ванную в поисках черной подводки для глаз.

— Вроде того, — отвечаю я, отыскав карандаш и поднося его к лицу. — Ты знал, что, когда мне было шестнадцать, наши отцы взяли у меня яйцеклетки и понаделали из них эмбрионов?

Нейтан открывает рот от удивления, и косяк падает на землю.

— Что?

— Спермой Джошуа Грейсона, — наклонившись, добавляю я и, подобрав косяк, передаю ему.

Нейтан сжимает руки в кулаки.

— Я, сука, их прикончу, — негодует он.

— Давай прикончим их потом, — быстро говорю я, не желая, чтобы Нейтан слишком увлекся своими фантазиями о мести. — Я должна пойти и порвать с Уиллом.

Нейтан трет ладонью подбородок, явно обеспокоенный моими новостями.

— Кажется, я переборщил с травой, — говорит он, переводя взгляд с косяка на меня. — Ты несешь какую-то хрень.

Я громко вздыхаю, забираю у него косяк и с решительным видом снова зажимаю его в губах. Может, Нейтан и слишком укурен, но я-то как раз наоборот. Пора расставить все точки над i.

— На похороны никто так не штукатурится, — говорит Нейтан, глядя, как я рисую черным карандашом под глазами так, словно собираюсь играть Клеопатру в школьном спектакле. — Даже шлюхи.

Я открываю рот, чтобы поправить его, но останавливаюсь. Он прав. Может, я и занимаю невероятно высокое положение в обществе, но, в конечном итоге, мой папочка-сутенер только что продал меня Джошуа Грейсону.

— Эта шлюха штукатурится, — бормочу я и, бросив карандаш для глаз на полочку в ванной, возвращаю ему косяк.

— Не приходи на мой День рождения обкуренным, — предупреждаю я Нейтана, тыча пальцем ему в лицо, чтобы до него дошло. — Мне пора идти.

Я подхожу, чтобы поцеловать его в щеку, но он меня останавливает.

— Ты серьезно? Они действительно так с тобой поступили?

Я киваю.

— Судя по всему. С другой стороны, у меня все еще отлично функционирующий аппендикс.

Почему я не расстроена? Почему не бросаюсь на кровать, брыкаясь и крича, не прижимаю к себе одеяло и не плачу, пока из глаз не хлынет кровь?

— Эйвери, — медленно произносит Нейтан. — Прости. Я не знал.

— Не извиняйся, — отвечаю я, на мгновение сжав его руку. — Ты ничего не сделал.

— Я бы сделал что-нибудь, если бы знал, — говорит он.

Я киваю, грустно улыбаясь.

— Знаю.

Нейтан хмурится.

— Значит, ты будешь с ним жить?

Я пожимаю плечами.

— Нет. Да. Не знаю. Что я буду без тебя делать?

Мой взгляд задерживается на двери в другом конце гардеробной. Я плохо сплю, да и вообще никогда хорошо не спала, поэтому, когда рядом Нейтан, я обычно бесцеремонно бужу его, запрыгнув к нему в кровать. Он лежит на своей стороне, а я на своей, но, слыша его ровное дыхание, я больше не вижу худшие из своих кошмаров.

А теперь я буду спать с незнакомым мужчиной, с которым никогда не оставалась наедине.

Нейтан нарушает молчание.

— Я буду рядом, Эйвс, как всегда. Мы против всего мира, помнишь?

Я киваю, внезапно почувствовав себя очень маленькой, и обреченно опускаю плечи. Я знала, что мне придется расстаться с Уиллом. Но не понимала, что отказываюсь от единственного человека, который все эти годы после смерти Аделины помогал мне оставаться в здравом уме.

— Ты мой самый лучший на свете друг, — тихо говорю я. — Ты все, что у меня есть.

Говоря это, я похожа на маленькую девочку. Нейтан улыбается, но за этой улыбкой скрывается душевное волнение, подавленность, похожая на горе. Он не отвечает. Нейтан просто выглядит печальным. «Если бы печаль была огнем», — обреченно думаю я. — «Наше горе спалило бы дотла весь этот дом вместе с соседним, который раньше принадлежал такой же семье, как наша».

У меня сжимает легкие от пронзительного ощущения надвигающейся гибели, пока мой водитель везет меня все ближе и ближе к центру города мертвых; к старым сельскохозяйственным угодьям на окраине, где раньше под слоем земли росли овощи, а не разлагались трупы.

Кладбище Святого Креста, наверное, самое большое и величественное из семи кладбищ, разбросанных по всей Колме, — место, где покоятся полтора миллиона умерших людей, которые в то или