Пшеничная вдова - Данила Скит

такие же полные, они потеряли свою упругость и оттянулись вниз. На дородных, бугристых от жира бедрах появилась густая черная поросль, в которой затерялся весь блеск. Тучная плоть раздобрелась так сильно, что в нее врезались золотые цепи, а рубины потонули под складками кожи. Что творилось со второй, той, что без головы, и говорить было жутко. Тление ее не остановилось, все больше и больше превращая ее в древнюю старуху. Тело ее иссохло, кожа пожелтела и покрылась пятнами, волосы на голове поредели, уносимые ветром и оставляя череп старухи практически лысым. Сила тлена оказалась настолько сильна, что превратила ее в мумию – из красоты на костяном теле остался только турнепсовый блеск, безуспешно пытавшийся удержаться на сухих от старости женских складках. Язык не поворачивался назвать их цветами, и даже сушеными фруктами – они походили на тухлую тушку потрепанного жизнью грызуна. К горлу Уилла подкатила тошнота.

– Ребята, а эта вроде еще ничего! – смеясь от живота, выпалил Толли, молодой светловолосый солдат, у которого рот рос в форме улыбки. Он возвышался над товарищами прямо из телеги и указывал на первую Жрицу, ту, что уперлась жиром в левый борт, на вид ей было около сорока весен, – Эй, Уилл! Ты еще не передумал? Я бы хотел на это посмотреть, но, так уж и быть, отвернусь!

Вокруг раздался громкий хохот более десяти глоток. Звуки унес сильный порыв бриза, а потом еще раз и еще. Он глушил смех диким свистом, хлестал по щекам и душам, не в силах успокоить лихорадочную дрожь предстоящего боя.

– Обожди, только найду голову второй, кажись, закатилась куда-то…

– Ааа!! – закричал Уилл, раскрасневшийся от дикого унижения. Воздух проткнул меч, в нем отразилось фиолетовое небо. Он не видел, куда полоснул в первый раз, но пальцы почувствовали удар, а ветер подхватил звон металла.

Бертон преградил путь его мечу. Он держал свой, в больших медных глазах его плескался гнев:

– Уймись, олух!

– Подходи по одному! – кричал Уилл, – Я? Козу? Этих… этих?! – захлебывался он, не в силах найти слова, – Каждому в глотку запихну его смех! Вот этим вот лезвием! – кричал он, тряся мечом.

В этот момент он почувствовал сильный толчок под гузно, а в следующее мгновение уже уткнулся носом в свежую весеннюю траву. Твердым ударом двуручника Драйзер Хардкор, старшина отряда, выбил меч из рук Бертона. Хардкор навис грозный скалой над Уиллом, вонзив острие меча в траву, порвав ее и войдя дальше – в твердую прибрежную землю, давно упрочненную ветрами:

– Могу я спокойно поссать, чтоб вы глотки друг другу не перегрызли? – спросил он на удивление спокойно, сложив ладони на круглый набалдашник, – Знаете, как сложно ссать при таком ветре, ребятки? Эх! Этот скабрезный Бог умудряется нас рассорить даже через мертвецов. Ты, да – ты! Не бойся, Уилл, получить кулаком по морде успеешь и во время боя. Вставай, да прибереги свою ярость для Безумного. Вы все, слышите?! Его храмов на всех не хватит, второй раз удача нас не найдет. Может, сбренькает про нас потом что-нибудь заезжий трубадур. А что? Недурно.

С этими словами Хардкор прошелся до телеги, критичным взглядом осмотрев раздобревшую Жрицу. Окончательно запахнув ткань, плохо сходящуюся на ее жирном теле, он скептично цокнул:

– На тещу мою похожа.

Храм прятался на побережье за стеной скал, словно за непробиваемой броней. С одной стороны море, с другой – крутой обрыв, зияющая дырой каменистая арка слева, сквозь нее свистел ветер и прыгали волны, словно цирковые лемуры. Справа вилась небольшая дорога, ведшая вверх, на материк, по ней едва ли могла проехать телега, запряженная одной лошадью. Ступени храма покоились на массивной каменной плите, в свое время сточенной каменотесами – она уходила далеко вниз, сливаясь основанием со скалой, отчего прибежище Безумного походило на громадный каменный корабль. Две гигантские чаши у высоких врат, наверное, не уступали размером парочке королевских карет – в них легко могло поместиться по молочной корове. На одиннадцати ступенях к вратам лежали приливные водоросли, которых не счищали никогда, а купол сверху имел огромную дыру – рот двуликого сатира, но лицо его мог разглядеть разве что сокол с высоты птичьего полета. С чаш валил фиолетовый дым.

– При таком хлёстке ни одна стрела не долетит до цели. Только если стрелять с той стороны, смотрите, вот – можно выстроиться у того камня. Угол вполне приемлемый, но нужно рассмотреть поближе, потрогать ветер, – улыбнулся медовой улыбкой Льюис Индеверин, стряхнув со лба золотистые кудри, недовольные ветром, – Морской бриз гроза точности, а хотелось бы в каждый глаз по стреле.

– А не далековато? – прохрипел басом сир Родерик, зажав былинку между губ. Травы здесь было море – лежали все трое на пузе, подкравшись к краю пропасти, – С такого расстояния не то чтобы в глаз, в задницу хотя бы попасть.

– Стрелы шептали мне, что договорились с ветром. Сегодня он им друг, но только если полетят они рука об руку, – ехидно улыбнулся Льюис, – У маленьких шалуний отличное настроение.

– Хм…

Льюис был знатных кровей и одного возраста с королем. Однако, в отличие от него, в свои двадцать семь выглядел совсем мальчишкой. Голубые глаза с поволокой, вечно ехидная улыбка с приподнятым уголком рта, алые губы и лунный лик – он был воплощением красоты, воспеваемый в балладах: так считала всякая, кто видела его впервые. Для Льюиса подошла бы роль какого-нибудь пажа или сладкого турнирного рыцаря, увенчанного цветами славы и вздохами влюбленных дам, но судьба его сложилась совсем иначе. Паренек родился седьмым сыном лорда Бристона Индеверина и звезд с неба не хватал, к тому же был большой ходок по женщинам и низкородным попойкам в тавернах. Его похождения вконец измотали отца, желавшего для сына лучшей доли, но рыцарь из Льюиса выходил, мягко сказать, неудовлетворительный. Меч он держал из рук вон плохо, латы вызывали в пареньке неприкрытый ужас, он задыхался всякий час, как оказывался в тисках стали, а коней он предпочитал больше в колбасе. Если не считать умения перепить самого крепкого здоровяка и исключительную привлекательность для женщин, была у него еще одна страсть, в коей он был действительно хорош.

Однажды детские глаза увидели тонкий прут, что мог дотронуться до неба и догнать птицу и Льюис совсем пропал. С каждой выпущенной стрелой он старался почувствовать, как это – лететь так высоко и быстро, что тело одевает воздух в плотную, щекочущую одежку. Стрела за стрелой, он слышал их свист, и по нему мог определить, попадет ли она в цель. В хмелю