Пшеничная вдова - Данила Скит

впору бы ребенку. Исбэль подогнула ножки, сопротивляясь мокрому холоду, а он ляг рядом, освободил травинку из рыжих пут и отбросил ее, и на этот раз набрался смелости обнять – так будет теплее, хорек не проснется до обеда и даже не заметит, что кто-то грел его все утро. И не поздоровится тому, кто посмеет потревожить его сон.

Глава 21. Внезапная забывчивость

Проселочная дорога вилась пылью и камнями. Успевший обмельчать обоз на этот раз двигался гораздо быстрее, заканчивался путь – заканчивалась пшеница. Пустые телеги Реборн отослал в столицу, чтобы не мучить ни лошадей, ни дорогу.

Воздух стоял и был тяжел. Жара начинающегося лета высушила грязь, свесив черные штандарты безвольными тряпками. Редкие порывы ветра не могли вдохнуть в них жизнь – тяжесть воздуха превратилась в когтистого зверя, вцепилась в ткань и повисла неподъемным грузом.

Сир Родрик вглядывался в небо, нежное и чистое, словно признание в любви престарелой шлюхи и не верил ни единому его слову. Видимо, облака тоже испугались этой вопиющей непорочности, ни одно пятно тени не проплыло по острым верхушкам деревьев. Небо имело фиолетовый оттенок, какой можно было поймать на стыке дня и ночи. Но сейчас не время для сумерек, думал сир Родрик, да и северные обыденности не свойственны для Теллостоса. Он не знал, отчего день напомнил о ночи, но вспомнил, что черничный получался, если в голубой добавить красный. Морские створки бывают шипасты, а когда трешь их, растворяют голубизну раковин в море. Родрик был сыном рыбака – ему часто доводилось тереть устрицы, и часто раниться – меч он держал гораздо лучше, чем рыболовецкую сеть, но он хорошо запомнил цвет, когда кровь растворялась в соленой голубизне моря. Родрик гадал, сколько же прольется с неба крови, когда он достанет меч и вспорет его брюхо. То, что это обязательно случится, он почему-то не сомневался.

– Вы тоже это чувствуете, Ваше Величество? – спросил Родерик, уловив напряжение Реборна.

– Да. Пахнет не просто горелым, – задрав голову, Реборн с таким же недовольством глядел вверх, – Кажется, горела трава, но если горит трава, значит, должны гореть и деревья. Здесь везде леса, а я не слышу запаха паленой древесины.

– Пожары не оставляют на языке сладость, – пробуя на вкус яд воздуха, сказал Родерик, – Горечь настоящего дыма вызывает изжогу. Но посмотрите на небо, этот дым не совсем не черный, он раскрасил небо в отбитый синяк! Знаете, что мне говорил родитель по этому поводу? – глава стражи покачал своей большой головой, – «Не страшен тот, кто громко пускает ветры и заставляет жать нос, а тот, кто делает это бесшумно и стремится затеряться в толпе». Такому дыму, Ваше Величество, доверять нельзя. Нужно добраться до его задницы. Со всем уважением… – добавлял Родерик всегда, когда ощущал в этом потребность.

– Не видно, откуда идет дым, – ответил Реборн, всегда делавший скидку манерам Родерика, – Но его хозяину не затеряться в толпе.

Родерик был уже не так молод, недавно разменяв сорок весен, имел большую голову со светлыми и густыми, словно шерсть медведя, волосами, задумчивые глаза медового цвета и внушительный, как и у большинства северян, рост. Родерик сторонился излишеств, нося крепкую, без изысков броню. Единственное, что он позволил себе – красивый меч работы лучшего кузнеца Блэквудской кузни. С набалдашником в виде головы гарпии и гарды в виде крыльев, в основании которой засел серый топаз, на солнце становившийся голубым. В легендах говорилось, что такой камень дает силы воину даже на одре смерти. Ощущал Родрик свой меч продолжением руки и не любил, когда приходилось ее отсекать. Поговаривали, что он спал с ним, очень нервничая, когда не обнаруживал меч рядом с собой ночью. Он бы так не пугался, если бы потерял посреди моря оба весла. Реборн ценил его за умение построить ряд, прозорливость до врага и верность – если в него полетит тысяча стрел, Родерик поймает собой всю тысячу и еще одну.

– Кажется, мне подвернулась удача, – поскреб подбородок сир Родерик. Даже большая, подумал он, чем поимка в свои сети старого сира Кормира – его наставника. Тот потерпел крушение и был спасен маленьким рыбаком, одиноко гребущим сквозь синеву моря. В благодарность сир Кормир сделал его своим оруженосцем, взмен утонувшего.

– Нам, – поправил его Реборн, – Нам подвернулась удача. Но я не верю в случайные удачи. Позовите сюда королеву.

Юстас уже развернул коня, когда Реборн закончил фразу – за долгие годы помощник научился понимать хозяина прежде, чем тот успеет поймать мысль.

– Хорошо. Спасибо, Юстас, – сказала Исбэль, и в ее голосе почувствовался страх. Сначала она хотела прикинуться спящей, если вдруг к ней появятся вопросы, на которые она не готовы была ответить. Но рассвет прошел сонливо и сказаться уставшей не получилось. Поэтому Исбэль прицепилась к служанкам в конце обоза, делая вид, что разболталась – Реборна этим было не удивить, и он быстро потерял интерес к галдящим женщинам. Девушки смеялись, вовся не стесняясь общества королевы – уже седьмой год они колесили вместе, под палящим солнцем шуршала золотистая шелуха лука, перелетая прямо через борта телеги на проселочную дорогу – повар намечал хороший ужин по поводу окончания похода.

Лютый приподнял ухо, когда Исбэль начала выбираться из повозки, но только одно. И не разлепил глаза. Он давно порывался забраться в телегу, совершенно не поддерживая рвение Герды скакать галопом впереди обоза, но Реборн несколько раз давал приказ идти рядом. С последней битвы пес начал набирать вес и уже отъел бока, королю не нравилась его форма. Когда Лютый забрался-таки в телегу, то сразу попал под протекцию королевы – та схватила его за бока и отвоевала у ворчливого короля.

Исбэль села на коня неохотно. Пришлось сойти с дороги, чтобы объехать обоз. Мелкий полесок замелькал в стороне от глаз, закрывая всю правую сторону дороги. Места были хорошо знакомы, совсем скоро она свернет влево и покажется деревенька. Что бы не хотел сказать ей король, у него не останется достаточно времени, чтобы выпытать у нее всю правду, которую она, естественно, открывать не собиралась. Поэтому и медлила, пришпорив коня не сразу и лениво пустившись рысцой. Исбэль всегда считала себя по-смелому правдивой, но страх обнаружил в ее характере удивительную черту, сравнимую разве что с хитростью лисицы. Доверить охрану курятника ей точно было нельзя. Мысли о недостойной трусости повергали девушку в печаль, но корить себя она тоже не спешила.

Впереди послышался разрозненный ропот. Исбэль пришпорила коня.

Обоз нагнал худую фигуру,