Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

добро. Я когда-то спас его внука от виселицы, когда еще служил в патруле. Там нас никто не будет искать. Для Коммуны Монмартр — это свои люди, они туда не сунутся с обысками.

Сборы заняли меньше минуты. Спрятав тяжелый английский пистолет под плащ, я крепко взяла Анабель за ледяную руку.

Мы вышли из душной мансарды и спустились по скрипучей черной лестнице в сгущающиеся сумерки. Париж встретил нас запахом пороховой гари, паленой шерсти и тревожным, многоголосым гулом. Василий Петрович и Жозеф шли на полшага впереди, грубо надвинув шляпы на глаза, нарочито развязно чеканя шаг.

Их синие мундиры, которые еще вчера были символом порядка, а сегодня стали символом террора Коммуны, теперь служили нам единственным надежным щитом.

Путь на северный холм казался бесконечным. Мы пробирались сквозь беснующиеся толпы, миновали костры, вокруг которых танцевали санкюлоты с насаженными на пики обрывками швейцарских мундиров. И каждый раз, когда кто-то из толпы бросал на нас подозрительный взгляд, синие мундиры и грубый окрик Жозефа магическим образом заставляли эти взгляды скользить мимо. В новом, перевернутом с ног на голову мире, где преступники стали законом, лучшей маскировкой было слиться с их рядами.

Жизнь на Монмартре оказалась суровым испытанием, не имеющим ничего общего с нашим прошлым блестящим бытом. Старая заброшенная пекарня, где приютил нас знакомый Жозефа, пропахла мышами, сыростью и застарелой мучной пылью. Но ее толстые стены и глухой двор, спрятанный в лабиринте кривых улочек, дарили нам хрупкую иллюзию безопасности.

Здесь царили свои, первобытные законы. В этом я убедилась на собственном горьком опыте, когда однажды утром, накинув самый неприметный плащ, рискнула выйти в местную лавку за зеленью и сыром. На обратном пути, в узком проулке между покосившимися заборами, мне преградили дорогу трое. Оборванные, с грязными, недобрыми лицами, они не были похожи на идейных санкюлотов — обычные уличные стервятники, почувствовавшие легкую добычу.

— Эй, гражданочка, — осклабился один из них, поигрывая длинным ножом. — Негоже настоящим патриотам голодать, пока ты полные корзины таскаешь. Делиться надо.

Он шагнул ко мне, протягивая грязную руку. Мое сердце забилось где-то в горле, но рука, спрятанная в складках плаща, не дрогнула. Я резко выхватила тяжелый английский пистолет, взвела курок и направила дуло прямо в грудь вожаку. Громкий щелчок механизма в тесном переулке прозвучал как удар хлыста.

Грабитель побледнел и отшатнулся. В их глазах вспыхнул первобытный страх перед холодным вороненым металлом. Не сказав больше ни слова, они бросились наутек, растворившись в подворотнях.

Когда я вернулась в пекарню, бледная, но живая, Василий Петрович пришел в неописуемую ярость — не на меня, а на самого себя за то, что отпустил. С того дня порядок был изменен раз и навсегда. За продуктами и новостями в город теперь ходил только граф, пряча лицо под широким капюшоном, а Жозеф, вооруженный двумя саблями и пистолетами, неотлучно охранял нас с Анабель.

А новости, которые муж приносил с городских улиц, становились все мрачнее. Париж стремительно погружался в пучину диктатуры.

Новое правительство теперь возглавлял Жорж Дантон, занявший пост министра юстиции. По его указке муниципалитеты получили неограниченное право арестовывать любых «подозреваемых во враждебности революции», а все роялистские газеты были запрещены. Свобода слова умерла, уступив место свободе доноса.

— Короля больше нет, — тяжело констатировал Василий Петрович вечером тринадцатого августа, бросая на грубый деревянный стол свежую газету. — Людовик и вся королевская семья переведены в Тампль. Они узники в мрачной средневековой башне, под круглосуточной охраной Коммуны.

Надежды на армию тоже рухнули. Мы узнали, что четырнадцатого августа маркиз де Лафайет попытался поднять свои войска и повести их на Париж, чтобы спасти монарха. Но солдаты отказались повиноваться генералу. Поняв, что все кончено, девятнадцатого августа герой двух континентов Лафайет покинул свою армию и бежал в изгнание, оставив Францию на растерзание радикалам.

А враг тем временем не дремал. Коалиционная армия пруссаков и австрийцев под командованием герцога Брауншвейгского, усиленная отрядами французских эмигрантов, пересекла границы и неумолимо двигалась на Париж.

Страх перед вторжением толкал революционеров на самые безумные и жестокие шаги. Семнадцатого августа Робеспьер, угрожая Законодательному собранию новым вооруженным восстанием Коммуны, добился своего.

— Они создали Революционный трибунал, — с содроганием рассказывал Жозеф, вернувшись с очередной вылазки на разведку. — Членов этого суда назначает сама Коммуна. Никаких долгих разбирательств, никаких адвокатов. А Собрание доживает последние дни, его заменит Национальный конвент.

Удар наносился по всем фронтам. На следующий день, восемнадцатого августа, Собрание упразднило последние остававшиеся во Франции религиозные ордена, которые содержали школы и больницы. Когда Анабель услышала это, она тихо заплакала в углу.

— Они отнимают последнее убежище у сирот и больных, — шептала она. — Господь оставил эту страну.

Ее слова оказались пророческими. Двадцать первого августа Василий Петрович вернулся в нашу пекарню бледнее обычного. Он молча налил себе воды, выпил залпом и посмотрел на нас тяжелым, потемневшим взглядом.

— Трибунал заработал, — глухо произнес он. — Сегодня состоялось первое заседание. По ускоренной процедуре. Роялист Луи Коллено д’Ангремон был признан виновным.

— Его отправили в тюрьму? — с надеждой спросила я.

Граф отрицательно покачал головой. — Его отправили на эшафот. Машина доктора Гильотена сегодня пролила первую политическую кровь. Террор, которого мы так боялись, Анна, официально начался. И теперь нож этой гильотины не остановится, пока не перерубит шею всей Франции.

глава шестидесятая

глава 60. Гильотина-символ революции

Слово «гильотина» гулким эхом отразилось от сырых стен нашей пекарни, и меня внезапно бросило в холодный пот. Память, этот безжалостный художник, мгновенно вырвала меня из убогого настоящего и перенесла на несколько лет назад, в совершенно иной, ныне навсегда утраченный мир.

Я вспомнила один из блестящих светских приемов в роскошном особняке хитроумного епископа Талейрана. Это было еще до падения Бастилии, когда революция казалась лишь модной салонной игрой в свободу. Хрустальные люстры заливали залы мягким светом, в бокалах искрилось шампанское, пахло дорогими духами, а напудренные аристократы вели неспешные философские беседы об идеалах Просвещения.

В центре внимания в тот вечер оказался некий доктор Жозеф Игнас Гильотен — респектабельный врач, депутат, человек с мягким голосом и манерами истинного гуманиста. Он с упоением, почти с поэтическим восторгом рекламировал проект своей новой машины для приведения смертных приговоров в исполнение.

— Это триумф человеколюбия, господа! — вещал доктор, обводя восторженным взглядом изысканное собрание. — Никаких нетрезвых палачей с тупыми топорами, никакой долгой агонии и средневековых пыток на колесе. Тяжелое, скошенное лезвие падает с