Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

звонкого серебра и золотые монеты. Это было все, что осталось от нашего парижского благополучия.

— Уходим, — сказал он, пряча мешок под плащ. — Не берите никаких вещей, чтобы не привлекать внимание на улице. Только то, что на вас.

Я крепко взяла Анабель за ледяную, дрожащую руку. Мы в последний раз окинули взглядом наш разоренный дом, изрезанный портрет и разбитые иллюзии безопасности, а затем снова вышли в сгущающиеся сумерки обезумевшего города. Нас ждала тесная, пыльная квартирка в мансарде у Тюильри — наше единственное прибежище в мире, который сошел с ума.

Духота под нагретой августовским солнцем крышей мансарды была почти осязаемой. Воздух пах старым деревом, въевшейся пылью и нашим собственным, липким страхом. Крошечное слуховое окно мы занавесили какой-то найденной в углу ветошью, оставив лишь узкую щель, чтобы не задохнуться окончательно, но даже сквозь нее проникал неумолимый зной и пугающие звуки обезумевшего Парижа.

Там, внизу, город праздновал падение монархии. До нас доносился глухой, несмолкаемый гул толпы, далекий бой барабанов и обрывки пьяных маршей. Иногда этот гул прорезали одиночные ружейные выстрелы — Коммуна продолжала охоту на «врагов нации».

Анабель сидела на узкой, жалобно скрипящей кровати, сжавшись в комочек и обхватив колени руками. Она больше не плакала. Слезы иссякли еще вчера, уступив место пугающему, стеклянному оцепенению. Ее огромные глаза неотрывно смотрели в одну точку на облезлой стене с облупившейся штукатуркой.

Я смочила обрывок чистой ткани в кувшине с тепловатой водой, который мы успели наполнить ночью из уличного колодца, и осторожно приложила ко лбу девушки.

— Выпейте немного, Анабель, — тихо попросила я, поднося к ее бледным губам жестяную кружку. — Вам нужно набраться сил.

Она послушно, словно сломанная кукла, сделала крошечный глоток и снова замерла, вслушиваясь в каждый шорох, доносящийся с черной лестницы.

Ожидание сводило с ума. Василий Петрович ушел еще на рассвете. Оставив мне тяжелый английский пистолет, он завернулся в простой, потертый плащ, который мы нашли в шкафу у прежнего «хозяина» квартиры, и растворился в утреннем тумане.

«Эта мансарда хороша на пару дней, чтобы сбить их со следа, Анна, но оставаться здесь дольше — чистое самоубийство, — сказал он мне перед уходом, заряжая оружие. — Я должен найти более надежное убежище. У меня остались должники. Контрабандисты, нейтральные дипломаты, люди из швейцарского посольства... Кто-то из них должен помочь нам выбраться из этого капкана или хотя бы переждать самые страшные дни в настоящем безопасном месте».

Я знала, что мой муж — человек исключительного ума и изворотливости. Его связи в теневом мире Парижа и дипломатических кулуарах были обширны, но сейчас, когда рухнули все законы, любая встреча могла оказаться ловушкой. Что, если его узнали на улице? Что, если тот, к кому он пошел за помощью, уже присягнул на верность Дантону и Коммуне?

Каждый скрип половицы за дверью, каждый шорох мыши под плинтусом заставлял мое сердце болезненно сжиматься и падать куда-то в желудок. Я то и дело нащупывала в складках платья холодную рукоять пистолета. Если за нами придут, я не позволю им забрать Анабель и не сдамся сама.

Время тянулось невыносимо медленно, превращаясь в густую, липкую смолу. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в занавеске, медленно полз по грязному деревянному полу, отмеряя часы нашего заточения. Нам оставалось только сидеть в этой душной клетке над крышами Парижа, вслушиваться в шаги на лестнице и молиться всем святым, чтобы в дверь постучали именно тем условным стуком, о котором мы договорились с графом.

глава пятьдесят девятая

глава 59.

Спасительные мундиры и путь на холм

Солнце уже начало клониться к закату, окрашивая душную каморку в тревожные багровые тона, когда в дверь раздался стук. Три коротких удара, пауза, два длинных.

Мое сердце замерло. Это был наш условный сигнал, но страх оказался сильнее логики. Я вскочила с кровати, сжимая пистолет обеими руками, и направила ствол на деревянные доски. Анабель зажала рот ладонями, чтобы не закричать.

Дверь со скрипом приоткрылась. В тусклом свете коридора блеснули латунные пуговицы, и на пороге возникли два силуэта в синих мундирах Национальной гвардии.

Я едва не нажала на курок.

— Опусти оружие, Анна. Это мы, — раздался до боли знакомый, спокойный голос.

Мужчина шагнул в полосу света, снимая форменную двууголку с огромной трехцветной кокардой. Это был Василий Петрович. За его спиной, виновато улыбаясь одними уголками губ, стоял Жозеф — тоже в синем мундире, но без офицерских эполет и перевязи.

Я с шумом выдохнула, опуская дрожащие руки, и бросилась к мужу.

— Боже милостивый! Я чуть не выстрелила! — прошептала я, прижимаясь к грубой суконной ткани его чужого мундира, от которого разило табаком и чужим потом. — Где ты раздобыл это? И почему Жозеф...

— Нет времени на долгие разговоры, душа моя, — граф быстро поцеловал меня в макушку и отстранился. Его лицо было измазано сажей для маскировки. — Нам нужно уходить немедленно. Квартиру этажом ниже только что заняли пьяные марсельцы.

— Но куда мы пойдем в таком виде? — я в ужасе посмотрела на их наряды.

— В том-то и суть, мадам Анна, — негромко вступил Жозеф, плотнее прикрывая за собой дверь. — Теперь это лучший пропуск на улицах Парижа. Мы направляемся на север, в пригород. На Монмартр.

— На Монмартр?! — ахнула я.

Даже до меня, при всей моей оторванности от парижского дна, доходили слухи об этом месте. Лабиринт кривых улочек, заброшенных каменоломен, ветхих мельниц и лачуг, где веками ютились воры, дезертиры, контрабандисты и скупщики краденого. Это было настоящее государство в государстве, куда даже в спокойные королевские времена не рисковала соваться городская полиция.

— Именно туда, — кивнул Василий Петрович, доставая из принесенного узла два простых, темных плаща для нас с Анабель. — Злая ирония судьбы, Анна. Раньше полиция и Гвардия не совались на холм, потому что боялись местных банд. А теперь эти самые бандиты и погромщики спустились вниз, надели синие мундиры и назвались новой властью.

Граф поправил тяжелую саблю на поясе и усмехнулся: — Мы с Жозефом в этой форме не привлечем там никакого внимания. Никто не посмотрит дважды на двух «патриотов-гвардейцев», которые ведут куда-то двух «гражданок». Сейчас каждый второй разбойник носит такой мундир.

— Там есть старая заброшенная пекарня у подножия холма, — добавил Жозеф, помогая оцепеневшей Анабель подняться с кровати и накинуть на плечи серую ткань. — Хозяин — старик, который помнит