Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

— Quis est iste? (Кто это?)

— Praecipua classis. Intellectus.Vel… (Особый отдел флота… Контрразведка. Или…), — тут я хищно улыбнулся, так, что адмирал переменился в лице, — cum his dubitantibus loqui possum (я могу… побеседовать с этими сомневающимися…)

— Ahem! (Кхм!) — закашлялся адмирал, — Ome Ulrich, considera desiderium tuum… colloquium habere. (Оме Ульрих я приму к сведению ваше желание… побеседовать.)

— Contact us sis.Et de ferro immaculato… (Обращайтесь. А по нержавейке…), — передо мной оказался листок бумаги, утащенный левитацией со стола ректора и перо, позаимствованное оттуда же, начало рисовать круги, — si de percentages loquimur, hic est (если уж мы говорим о процентах, то вот)…

Простейшая секторная диаграмма в виде круга, разделённого на части, предстала перед нами.

— An ferro intemerata haec est. Circiter triginta centesimas compositionis eius nickel et chromium immunditias constare debet. (Это нержавеющая сталь. Процентов тридцать в её составе должны составлять примеси никеля и хрома. Скажем, двадцать никеля и десять хрома), — пояснил я свои художества, — Dicamus, viginti nickel et decem chrome (составом можно поиграть — восемнадцать никеля, двенадцать хрома или наоборот… А вот тридцать процентов по массе или объёму — это и предстоит выяснить.)

— Magister Rector (Господин ректор), — обратился я к внимательно слушающему нас главе Схолы, — Discipuli ultimas theses habent, annon? (у студиозусов ведь есть выпускные работы?)

— Scilicet, ome Ulrich, sane… (Безусловно, оме Ульрих, безусловно…)

— Declaratio harum relationum fiat diploma opus unius ex his magistris… (Вот пусть выяснение этих соотношений и станет дипломной работой кого-то из этих искусников…)

— Dictum est mihi, omeUlrich, quod in postrema lectione cum artefactologis, colloquium non solum de ferro immaculato… Maior meus cum lucentibus oculis rediit, hoc anno artefactologiam modo finiens, dixit mihi te demonstrasse experimentum iucundum ad volatum in aere relatum.Itane est? (Мне передавали, оме Ульрих, что на вашей последней лекции у артефакторов речь шла не только о нержавеющей стали… Мой старший вернулся с горящими глазами, он как раз факультет артефакторики в этом году заканчивает, так вот, он рассказывал, что вы им демонстрировали любопытный эксперимент, связанный с полётом в воздухе. Это так?) — продолжил адмирал.

— Ome Ulricus? (Оме Ульрих), — оживился ректор, — Quid aliud loqueris cum discipulis quam nescio? (о чём ещё, чего я не знаю, вы говорили со студиозусами?)

— Videtis, iudices, hic res est.Illo die putavi me esse ultimum diem in hoc mundo… (Видите ли в чём дело, господа. В тот день я полагал, что… в общем, я считал, что это мой последний день в этом мире…), — я задумался над сказанным, а действительно, последний, ведь, день для меня был, — putavi hunc diem in hoc mundo esse. (именно поэтому я и просил вас, господин ректор, поставить в расписании мои часы самыми первыми — я боялся не успеть… Да… Но, как видите), — тут я «обворожительно» улыбнулся, обнажив свои клыки, а ректор и адмирал дёрнулись в креслах, — Et discipuli hoc manifeste persuaserunt.Cogito pro urbe et Schola, facultatem habere planorum, quae homines tollunt, perutile erit. (я ещё с вами… А возможность полёта есть. И студиозусы наглядно в ней убедились. Я думаю, что для города и Схолы, возможность иметь самолёты, поднимающие людей, будет весьма полезна), — вот вам и польза от меня, самого, наверное, беспокойного подданного — внушал я эту мысль в головы своих слушателей.

— Готфрид! — капризно дуя губы, без стука к нам вошёл Элл, — мне скучно! Вы ушли. Ты со мной даже не поговорил. А у нас такие гости! Вилли совсем нас забыл. Да и… — тут омега запнулся, — его светлость, — голос Элла дрогнул, — тоже…

Я молча вскинул руки и хлопнул ладонями по подлокотникам кресла, в котором сидел — дескать, видите, разговор окончен.

— Оме Элл, извините меня, мне нет прощения! Я забыл о вас! А между тем, — тут я встал из кресла и подхватив омегу под ручку, повёл его к двери, — мне есть, что вам рассказать… Да, господа, — обернулся я к вскочившим при входе Элла ректору и адмиралу, — сталь и самолёт — хорошие темы для дипломных работ!

И тут же на ушко Эллу:

— Оставим их, оме, им есть о чём поговорить. А у вас ко мне, наверняка, много вопросов…

Идём, мой хороший, идём — внушал я Эллу.

Оме просто душка и если бы не… ах! — твоё замужество Элл, то оме весьма и весьма привлекателен. А сколько у него тайн! А это так романтично! И он наверняка поделится со мной всем, что с ним произошло! — крутилась в голове омеги внушённая мной мысль.

И я делился. С изъятиями, естественно. Опуская всякие натуралистические подробности, навроде посадки на кол, снятия кожи, расчленения, взрывов, погони за бургомистром и изъятия почти всех денег пиратской республики. Особенно живописал свою жизнь на необитаемом острове:

— Ах, оме! Вы знаете, это так прекрасно! Маленький остров, экзотические фрукты, морские ванны… И только ты и море… Не надо никуда спешить, никто не пристаёт, не нудит… Вы знаете, оме, — я наклонился к ушку Элла, слушавшего меня широко раскрыв свои выразительные глаза, — я даже ходил там без одежды…

Краска залила щёчки омеги.

— Ну, не совсем. На мне была только рубашка… И больше — ничего…

Опустим незначительные подробности в виде моего состояния здоровья. Я же совершил экзотическое путешествие!

— Ах! Ваша светлость! Я вам так завидую!

Ещё бы! Ты ж мой хороший! — улыбался я.

Мы шли с Эллом по переходам дворца, я будто бы невзначай приобнял его за талию, а свободной рукой перебирал тонкие ухоженные пальчики. Сейчас я прижму тебя к стенке, там, за вон тем горшком пышно разросшегося куста — там нас не увидят, и поцелую… И заставлю кончить только от того, что ты произнёс моё имя… И буду купаться и пить твои эмоции, направленные на меня. А их будет много… я смогу тебя заставить фонтанировать ими…

И мы уже вошли туда. Вернее, я подхватил слабо ахнувшего Элла и утащил его в нишу. И там, за кустом, я взял его прекрасное лицо в ладони. И уже Элл сам искал губами мои губы и всплеск восхитительно насыщенных чувств коснулся моего существа, обдав тёплой сладостной волной. И серо-голубые глаза омеги, искусно накрашенные, чуть скосились, увидев моё лицо близко-близко перед собой и его бордовые губы распахнулись в ожидании прикосновения и прòникновения и моего носа коснулся шлейф духов и феромонов, смешавшихся в ошеломляющем ансамбле, как мимо нас по коридору вприпрыжку промчался старший сын Элла:

— Папа! Папочка! — звал