Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

Я снова отпил из чашки, замолчал, сделал вид, что задумался, давая слушателям переварить информацию. Слева от меня, Улька привалилась к моему боку — я её одну в своём шатре не оставлял. А караван-баши быстро привык к чёрной невольнице — подумаешь, учёному табибу захотелось женской ласки. И пофиг, что ей всего восемь лет — так сказал хозяин, у которого я выкупил её за два динара. Пророк в своё время женился на шестилетней, следовательно — можно.

— Поэтому, уважаемые, следует нам вспомнить слова мудрейшего Ибн-Туфейля: «Да послужит эта история поучением тому, кто имеет сердце, или тому, кто внимает и видит…». Рассказывают, а жизнеописание Абд-эль Хазреда в шестьсот двадцатом году хиджры составил Ибн Халликан, что о смерти или исчезновении Абд-эль Хазреда ходило множество противоречивых и зловещих слухов. Что схвачен был Абд-эль Хазред невидимым чудовищем средь бела дня на глазах у множества окаменевших от ужаса людей. Что было это во время великого солнечного затмения в сто десятом году хиджры…

Здесь слушатели благоговейно огладили ладонями бороды и подули на плечи, отгоняя злых духов. Я продолжал:

— Рассказывал несчастный безумец, что удалился он в Руб-эль-Хали и провёл там десять лет…

Глаза караван-баши округлились и купцы, сидевшие справа и слева от него, зашептались, многозначительно переглядываясь — дурная слава этой пустыни известна всем в Аравии.

— Он рассказывал, что видел знаменитый Ирам — Город колонн, входил него и, пройдя его насквозь, попал он в Безымянный город теней или Тень города и говорил там с его владетелем Хастуром и нашёл он в подземельях города рукописи джиннов. И было в них написано о том, что было до того, как появились на этой земле люди…

— Благородный юноша, — откашлялся один из купцов, — но людей создал Аллах и только он, — здесь слушатели снова провели руками по бородам, — знает, что было до того, как ему стало благоугодно создать Адама.

— Так пишет Ибн Халликан… С другой сторòны… Аллах создал всё сущее за шесть дней… И людей он создал не в первый день, а джиннов создал раньше людей. И записали джинны своими письменами то, что было до создания людей… Но я продолжу… И дал Хастур Абд-эль Хазреду способность понимать написанное джиннами ибо велико было желание познания у этого человека. И, воспользовавшись доверием могущественного владыки, унёс с собой некоторые рукописи безумец и рассказал об этом людям и написал книгу, названную аль-Азиф… И в наказание за это джинны, вышедшие за ним по приказу великого Хастура, ослепили его и вырвали язык. И в книге этой описаны способы призыва джиннов, и то, как их можно видеть, и то, как просить их о чём-либо и не понести за это наказания… И то, как построить Врата и повелевать духами земли, воды, воздуха и огня… Но не стоит говорить нам об этом, ибо знания эти запретны…

Вот так я развлекаюсь с местными.

«Благородный юноша». Хорошо хоть так. Мужчина должен быть с бородой. А у меня она не растёт. Совсем. Путешествую я в белом тюрбане — признак учёного человека, и закрываю своё лицо концом её. Тут так принято. В пустыне не ходят с открытым лицом — солнце сожжёт лицо, а благородному человеку негоже быть загорелым. Улька у меня вообще под покрывалом и только вечерами открывает лицо, изумляя всех его цветом.

И вот перед нами марево Оманского залива. Дибба. Гостеприимно распахнутые ворота города. Пахучий полумрак караван-сарая, куда степенно входят верблюды.

Прощаюсь с караван-баши, начальником охраны и, наняв здесь же носильщика для нашей поклажи, идём с Улькой в порт.

Сутки ожидания и вот уже в туманной голубой дымке потонули минареты Диббы и свежий ветер надувает паруса. К вечеру мы будем в Ормузе…

* * *

— А это что такое? Кто положил на алтарь? Убрать немедленно! Вам волю дай всё здесь разным хламом завалите!

— Э-э… господин ректор, мы пробовали… Вещи убрать невозможно. Сами посмотрите…

— Хм… Ладно… Пусть остаются. А с оме давайте так попробуем — он же на скамье лежит? Вот! Берите скамью вместе с ним и выносите…

Нос чешется просто невыносимо.

Бестолковые студиозусы старших курсов толкаясь, пробуют приподнять скамью на которой я лежу. Наконец, после долгого пыхтения под пристальным насупленным взглядом ректора, дело сдвигается с мёртвой точки — скамья, оставляя царапины на деревянном полу, отодвинута от стены и крепкие альфы, взявшись с четырёх сторòн, приподнимают моё импровизированное смертное ложе.

— Куда вперёд ногами-то?.. Бестолочи… — шепчу едва слышно и, пытаясь почесать нос, промахиваюсь мимо него.

Скамья бухается на пол и я, призвав драконьи глаза, воззреваюсь на происходящее.

Здоровенные альфы-студиозусы в синих мантиях стихийников, так что им приходится пригибаться под низким потолком, толкутся в тесной хижине Адальберта. В открытую дверь видно, что снаружи, запустив большие пальцы рук за широкий кожаный пояс, наблюдая происходящее, стоит ректор Схолы, с ним ещё один альфа в чёрном камзоле с золотыми пуговицами и рядами шеврòнов золотого шитья от краёв рукавов без обшлагов почти до локтей. Рядом с ними незнакомый русоволосый омега-целитель.

После того, как скамью со мной урòнили, глаза ректора закатываются вверх и он тяжело выдыхает. Троих студиозусов-альф я выметаю левитацией наружу, а четвёртому оставшемуся командую слабым голосом:

— Посади меня…

Студиозус осторожно, как великую драгоценность, приподнимает меня за плечи и, спустив ноги на пол, усаживает, привалив спиной к плетёной из камыша стенке хижины.

О! Голова закружилась… Вяло махнув рукой, отпускаю студиозуса и он с облегчением выскакивает из хижины к своим товарищам, которые любопытно блестя глазами столпились в отдалении.

С трудом подняв руку к глазам, с интересом разглядываю чёрные отросшие когти на руках и, потянувшись пальцем к носу, снова промахиваюсь. А нос-то чешется!

Первым ко мне врывается целитель:

— Оме! Оме! Как вы себя чувствуете? Что у вас болит? Голова кружится? — засыпает он меня вопросами одновременно нащупывая пульс. Тонкие пальцы шарят по запястью, видимо не в силах отыскать бьющуюся жилку.

Поднимаю взгляд на него и моргаю. Раньше не мог! Да и надобности не было. Но моргаю не веками, верхним и нижним, а третьим полупрозрачным веком.

— Ой! — отдёргивает от меня руки омега, а мои пальцы непроизвольно пробуют сжаться, привлекая внимание целителя к острым, матово блестящим когтям.

Указательный палец на правой руке выпрямился, рука поднялась и, чуть пошевеливая кончиком когтя, я с наслаждением наконец-то почесал многострадальный нос.

— Имя! — освободившийся палец требовательно наставился на омегу-целителя, застывшего передо мной.

— А-а… — заикается целитель, против своей воли опускаясь передо мной на колени и задирая