Дофамин - Лана Мейер

вслед, всё ещё держа пустой бокал, и внутри что-то сжимается. Но не от страха, а от удовлетворения, потому что я впервые, хоть чуть-чуть увидела его настоящим.

С каждой такой ситуацией, я все больше понимаю, с кем имею дело. С моим тестированием на агрессию Дэймос справился на отлично. А вот я, кажется, провалила его «экзамен на идеальную спутницу», поскольку две дамочки, что весь вечер обо мне сплетничают, не спешат заткнуть свои поганые рты.

– Так ты с Дэймосом Фордом, Мия? Капец, ты его выдрессировала. Он же девушек ни во что не ставит, а на тебя даже не вспылил за такое.

– Ну я же не специально, с кем не бывает, – елейно воркую я, оборачиваясь к нему с улыбкой. – Просто досадная случайность, так о чём мы говорили? А, да, о фотосессии…

И мы продолжаем разговор, будто ничего не произошло, будто я только что не вылила вино за несколько тысяч евро на мужчину, который считает меня своей собственностью.

Шампанское искрится в бокалах вокруг, смех и голоса сливаются в единый гул праздника. Я всё ещё чувствую это головокружение от победы и происходящего. И тут, запах приторных духов накрывает меня волной плохого предчувствия.

Поворачиваюсь к женщине, которая наконец, решила подойти ко мне, вместо того, чтобы обсуждать за спиной. На меня в упор смотрит неприятная женщина, на вид, лет сорока пяти: ее лицо отполировано косметологами и хирургами до фарфоровой безупречности. Скулы кажутся неестественно высокими и перекаченными, а губы слегка раздуты от избытка филлера. На ее шее мерцают бриллианты, и они куда теплее ее холодных голубых глаз, всем своим видом отожествляющие пустые стекляшки. Ее взгляд медленно скользит по мне сверху вниз, она оценивает меня, словно под микроскопом…взор ее замирает на моей талии и бедрах, задерживаются там слишком долго.

Рядом с ней стоит девушка – молодая, лет двадцати, может быть двадцати двух, с той хрупкостью, что кажется неестественной, почти болезненной, словно её собрали из птичьих костей и фарфора, одно неосторожное движение и она рассыплется на осколки.

Очевидно, она модель: это видно, по тому, как она держит спину, идеально прямую, словно вдоль позвоночника вставлен стальной стержень. По тому, как её ключицы выступают острыми углами из декольте платья, по выпирающим тазовым костям, которые просматриваются даже через шёлк, по запястьям такой пугающей тонкости, что кажется, их можно обхватить двумя пальцами.

Они похожи между собой, и я в конце концов делаю вывод, что две мои фанатки-сплетницы: мать и дочь.

В женщине я узнаю жену банкира, одного из тех людей, что сидели и разговаривали в VIP-ложе рядом с Дэймосом. Он бегло представлял мне его, когда мы только вошли на мероприятие, и кажется, я видела их троих вместе.

– А вы здесь новенькая, мисс…

– Милена Вайс, – отзываюсь я, представляясь полным именем.

– А меня зовут Элизабет Дункан. А эта моя дочь – Сара. Я весь вечер наблюдала за вами, и честно говоря, я давно не была на таком представлении. Это было забавно.

– О чем вы?

– О том, что ты совершенно не представляешь себе, как правильно нужно вести себя в высшем обществе. Так ведут себя дешевки в клубах, но точно не на мероприятии наших близких друзей, – она пренебрежительно кривит губы.

Я понимаю, что мне стоит промолчать. Но я давно не трезвая, а то, что у пьяного на уме, то и на языке. И это факт.

– Вам очевидно, хорошо известно, как эти самые дешевки себя ведут. Откуда? – как на духу выпаливаю я. Дамочка дергается, словно я залепила ей пощечину. А затем, стиснув зубы, наклоняется ко мне. Ее дыхание пахнет кислым мартини:

– Ты правда думаешь, что такая неуклюжая толстушка, как ты, достойна Дэймоса Форда? За ним очередь из девушек со всего мира. Он с тобой поиграется, максимум. Он создаст семью с девушкой своего уровня. С такой, как моя дочь, например, – едкий шепот злодейки заполняет собой все пространство.

Мир останавливается.

Просто останавливается, замирает, как будто кто-то нажал на паузу, и звуки вокруг превращаются в белый шум, а её слова эхом отдаются в голове – толстушка, жирная, жирная, – и я чувствую, как что-то холодное и липкое разливается в груди, как воздух застревает в горле, как кожа на лице начинает гореть.

Я стою и не двигаясь, только чувствую, как мир вокруг снова запускается, как звуки возвращаются: смех, голоса, музыка, но всё это где-то далеко, за стеклянной стеной, которая вдруг выросла между мной и реальностью.

Жирная.

Я автоматически опускаю взгляд на своё платье: тонкое, облегающее, на изгиб талии, на бёдра, и руки сами тянутся туда, к животу, пытаются спрятать, прикрыть… И я знаю: что это абсурд. Знаю, что я не жирная. Что моё тело сильное, здоровое, красивое по-своему, прошедшее через настоящий кошмар и стойко выдержавшее все тяготы. Но её слова действуют на меня, как яд. Как кислота, разъедающая всю уверенность, весь кайф от победы и этого дня, от отношения Дэймоса ко мне. Всё исчезает.

Мне хочется сбежать, хочется уйти отсюда. Сейчас же, пока никто не видит, как моё лицо меняется, как губы начинают дрожать, как глаза предательски наполняются влагой.

Нет, нет, не здесь, не сейчас, не при всех.

Но слёзы уже поднимаются и жгут горло, застилают зрение, и я зажмуриваюсь, пытаюсь удержать их, но одна всё равно срывается, катится по щеке, горячая, солёная, унизительная.

Ненавижу себя за эту слабость.

Ненавижу её за эти слова.

Ненавижу, что они задели меня, пробили броню, добрались туда, где всё ещё живут мои страхи, неуверенность, все те девичьи комплексы, от которых я думала, что избавилась. И бьют в самое больное – в тело, в живот, где когда-то я вынашивала ребенка, которому не суждено было сделать свой первый вдох.

Делаю шаг в сторону, но тут же чувствую сильную руку на моей талии. Той самой талии, которую только что назвали жирной. Крепкую, уверенную, тёплую даже через ткань платья, и меня разворачивают, быстро, властно. Я поднимаю глаза, размытые слезами, и вижу его.

Дэймос.

Его лицо так близко. Зеленые глаза его темнеют и кажутся синими в этом свете и смотрят в мои: изучают, ищут что-то, и я вижу, как что-то меняется в его взгляде, как холод сменяется яростью, пониманием, и его вторая рука поднимается, ложится мне на щеку, большой палец стирает слезу, медленно, почти нежно.

– Дэймос, я… – начинаю я, но не успеваю договорить, потому что он наклоняется, и его губы накрывают мои: