Искры осени - Л. В. Риверс

и, как будто так всегда и было, распахнул для меня пассажирскую дверь, подал уверенную, теплую руку, помогая сесть.

Его естественная галантность каждый раз заставала меня врасплох.

Когда он сел за руль и мотор мягко загудел, он бросил на меня смущенную улыбку.

— Надеюсь, не выставлю себя дураком. На такие концерты я еще не ходил.

Я улыбнулась, расслабившись от его честности.

— Я тоже. В городе несколько раз ходила в театр, но не на такое. Будем надеяться, что разница небольшая.

— В театр, значит? — он вывернул на главную. — Выходит, сегодня ты у нас культурная. Поможешь, если я начну аплодировать не вовремя.

Я рассмеялась, и нервная дрожь в животе растаяла в тепле.

— По рукам. Но только если пообещаешь не храпеть, когда музыка затянется.

Улыбка у него стала шире, фары резали дорогу впереди.

— Ничего не обещаю, книжная девочка.

Когда Дин свернул на парковку, фары скользнули по двум потемневшим от времени каменным статуям у парадного входа. Ангелы, лица сгладил дождь, крылья тянутся к небу. Сам зал не такой уж огромный, как городские театры, но для Мейплвуд-Харбора — захватывающе красивый.

Я проходила мимо пару раз, неизменно замедляясь, чтобы полюбоваться арочными окнами и резьбой по карнизам. Но сейчас, переступая высокие деревянные двери под руку с Дином, я увидела внутреннее убранство.

И просто потеряла дар речи.

Фойе взмывало ввысь; люстры рассыпали хрустальный свет на мраморный пол, блестевший, как вода. По бокам — стройные колонны, балконы опоясывали пространство, лепнина обрамляла проемы, тяжелые бархатные густо-алые портьеры. Пахло полированным деревом и старым камнем, вперемешку с чем-то цветочным, будто в воздухе задержался чей-то дорогой аромат.

Рука Дина легко коснулась моей, пока мы шли; от его тепла я вернулась на землю, а глаза продолжали пить эту красоту. Я снова чувствовала себя ребенком — с широко раскрытыми глазами перед чем-то слишком величественным, чтобы дотрагиваться.

— Вы пришли?

Голос был знаком. Я обернулась и увидела ее.

Александра Фэйрчайлд.

Она была еще прекраснее, чем в тот дождливый день в моей лавке. Темные волосы гладкими волнами спадали на плечи, макияж мягкий, безупречный, подчеркивающий выразительную зелень глаз. На ней было платье до пола из темно-синего сапфира, которое переливалось при каждом движении, а на шее сверкало изящное ожерелье.

Рядом стоял ее муж — мэр. Его присутствие заполняло пространство не хуже мраморных колонн. Высокий, широкоплечий, костюм сидел как влитой. Он улыбнулся вежливо, хотя до глаз эта улыбка не дотянулась.

— Эмбер, — тепло сказала Александра, шагнув ближе и коснувшись моей руки. — Так рада, что вы смогли.

Я не успела ответить: ее муж перевел взгляд на Дина, чуть сощурился.

— Мы не встречались раньше?

Дин выпрямился — вежливо, но твердо.

— Два месяца назад, когда нам поставили новый пожарный автомобиль. Вы приезжали на станцию с прессой.

В глазах мэра вспыхнуло узнавание.

— Ах да, верно. Рад снова видеть.

Они обменялись репликами — про показ техники, про логистику — а Александра наклонилась ко мне чуть ближе. В воздухе между нами держался ее аромат — дорогой, цветочный.

— Хотела поблагодарить, — сказала я, улыбаясь. — За билеты. Это был такой добрый сюрприз.

Она легко взмахнула рукой.

— Пустяки. Мне показалось, вам понравится.

— Очень, — ответила я, оглядывая великолепие зала. — Заглядывайте как-нибудь еще в книжный. На кофе. Лучше в сухую погоду.

Она едва слышно рассмеялась; улыбка в уголках губ нежная и теплая. И все-таки в ней пряталось что-то. Спокойная, безупречная осанка оттенялась легкой грустью, словно тенью, которую она всегда носит за идеальной внешностью.

Дин глянул на меня — взгляд теплый, будто проверял, в порядке ли я. И там, в блеске и величии фойе, я поняла, что — да.

К нам подошел распорядитель в безукоризненной форме, с легким поклоном.

— Мистер и миссис Фэйрчайлд, прошу.

Александра взглянула на меня извиняюще.

— Боюсь, рядом с нами мест не достать. Но… — она понизила голос, как будто делилась секретом. — У вас с вашим кавалером собственная ложа в конце зала. Надеюсь, вы не против.

Мы с Дином переглянулись, пополам удивление и веселая уступка, и пошли за другим швейцаром через фойе. Зал раскрылся перед нами широкой волной: портьеры отдернуты, главный амфитеатр весь, как на ладони. Потолок уходил ввысь, росписи — ангелы и звезды, хоть и выцветшие, все еще хранили небесный размах; по стенам мерцали позолоченные бра. Ряды бархатных, алых кресел заполнялись людьми в лучших костюмах и вечерних платьях.

Наш проводник провел нас по узкой лестнице, мимо ряда отполированных дверей, в частную ложу за тяжелой гардиной. Пара кресел — мягкие, темное дерево, резьба — выходили на сцену внизу. Между ними столик, на серебряном подносе два высоких фужера шампанского.

Дин коротко присвистнул.

— Недурно, книжная девочка.

Я улыбнулась, разгладила платье и опустилась в кресло. Внизу развертывалась картинка из сна: оркестр собирался, музыканты настраивали инструменты, тонкая дрожь струн и дыхание деревянных инструментов переплетались с гулом зрительного зала.

Дин сел рядом, достаточно близко, чтобы от него исходило тепло, пробирая даже сквозь прохладу его костюма. Он поднял бокал, улыбка — чуть набок, моя любимая.

— За новые впечатления.

Я чокнулась бокалом о его, тонкий звон растворился в нарастающем гуле со сцены.

— За новые впечатления, — повторила я и сделала глоток. Пузырьки заиграли на языке ярко, искристо, как идеальное вступление к тому, что вот-вот начнется.

Люстры медленно погасли, окутав зал теплой тишиной. Гул голосов стих, превратившись в выжидательное молчание, и дирижер вышел на сцену, слегка поклонившись.

Первые ноты поднялись из глубины — сочные, полные, тянущиеся из виолончелей, к ним присоединились скрипки, наплыв за наплывом. Музыка заполнила воздух, как вода, пролившаяся по каждому углу зала, обволакивая, поднимая каждую волосинку на моих руках. Дин чуть подался вперед, глаза широко раскрыты, и хоть он никогда не бывал в таких местах, выглядел он так же завороженно, как и я.

Это было не просто звучание — это была история. История, разворачивавшаяся в богатых аккордах и щемящих мелодиях, уносящая нас далеко за пределы маленького городка — туда, где все было больше, более вечная, чем слова.

Я бросила взгляд на Дина, и он посмотрел на меня в ту же секунду. Его губы изогнулись в тихой улыбке, от которой у меня защемило грудь.

Музыка взлетала, скрипки уносили будто на крыльях, но внимание мое снова и снова возвращалось к мужчине рядом. Дин откинулся в кресле, бокал шампанского покоился в его ладони, костюм натягивался на широких плечах так, словно был сшит по нему. Он выглядел здесь чужим — слишком грубым, слишком земным для всего