Невидимка для босса - Ольга Граф

равнодушие — это конец.

А он не хотел конца.

Он хотел...

Чего он хотел?

Чтобы она снова была рядом?

Чтобы он мог доверять ей?

Чтобы ложь исчезла, как будто её не было?

Он не знал.

Но знал одно: молчать дальше нельзя.

Он набрал:

«Я получил папку. Спасибо.»

Стер.

Слишком официально.

Набрал:

«Это был Лебедев. Ты была права.»

Стер.

Слишком сухо.

Набрал:

«Прости, что не поверил.»

Стер.

Слишком жалко.

Набрал:

«Мы можем поговорить?»

Стер.

Слишком робко.

Набрал:

«Привет.»

И замер.

Палец завис над «отправить».

Одно слово.

Пять букв.

А весит — как весь мир.

Я шла к подъезду, когда телефон завибрировал.

Одно сообщение.

От него.

Я остановилась.

Сердце — тук-тук-тук — как сумасшедшее.

Открыла.

«Привет.»

Одно слово.

Пять букв.

Я смотрела на экран и не могла пошевелиться.

В голове — каша.

Что ответить?

«Привет»?

«Ты где»?

«Я скучала»?

«Прости меня за то, что врала»?

«Прости меня за то, что не сказала раньше»?

«Спасибо, что написал»?

Пальцы замёрзли.

Экран погас.

Я снова включила.

Он написал.

Значит, думал.

Значит, помнил.

Значит, не забыл.

Значит, прочитал папку.

Значит, знает, что это не я.

Значит...

Я не знала, что это значит.

Я набрала:

«Привет.»

И отправила.

Стою.

Смотрю на телефон.

Он печатает.

Три точки.

Сердце колотится где-то в горле.

Точки исчезли.

Новое сообщение:

«Я у твоего подъезда.»

Я медленно подняла голову.

Он стоял в трёх метрах.

Без пиджака.

В одной рубашке, расстёгнутой на две пуговицы.

Волосы взлохмачены — видимо, ветром.

Замерзший.

Реальный.

Мой?

Не мой?

Я не знала.

— Привет, — сказал он тихо.

Голос хриплый.

Как будто не спал несколько дней.

Как будто пил.

Как будто всё это время думал обо мне.

И о том, что я сделала.

И о том, что он сделал.

И о том, что теперь между нами.

— Привет, — ответила я.

И шагнула...

Глава 20. Настоящее

Он стоял в трёх метрах и смотрел так, будто я была задачей, которую он не мог решить.

Без пиджака. Рубашка мятая, расстёгнутая на две пуговицы, рукава закатаны кое-как. Волосы взлохмачены, одна прядь упала на лоб, и он даже не пытался её убрать. Под глазами тени, которые в свете фонаря казались глубокими, как пропасть. Красивый. Уставший. Злой. И всё ещё мой? Чёрт его знает.

Я стояла и смотрела на него, и внутри всё дрожало — не от холода, от чего-то другого. От того, что он здесь. От того, что он пришёл. От того, что между нами было столько всего, что слова уже не имели смысла.

— Ты чего тут стоишь? — спросила я, потому что молчать было невозможно. Голос прозвучал хрипло, будто я не разговаривала несколько дней.

— Жду.

— Чего?

— Тебя.

— Я уже здесь.

— Вижу.

Он не двигался. Я тоже. Ветер задувал под куртку, трепал волосы, но я не чувствовала холода. Только его взгляд. Тяжёлый. Вопросительный. И что-то ещё, от чего внутри всё сжималось в тугой узел.

— Ты получил папку? — спросила я.

— Да.

— И?

— И я идиот.

— Это я знаю. Ты за этим пришёл? Сказать, что ты идиот?

— Нет. Я пришёл спросить.

— Спрашивай.

Он шагнул ближе. На один шаг. Теперь между нами было метра полтора. Я видела, как поднимается и опускается его грудь — дышал он часто, слишком часто для человека, который всегда контролирует пульс.

— Ты врала мне. С самого начала.

— Врала.

— Про Людмилу Сергеевну.

— Про неё.

— Про то, кто ты на самом деле.

— Про это нет. Ты знал, кто я. Ты не знал, что я — это ещё и она.

Он усмехнулся. Коротко. Без веселья.

— Тонкая грань.

— Я не оправдываюсь.

— А надо?

— Нет. Я просто говорю как есть.

Он смотрел на меня. Долго. Изучающе. Будто видел впервые. Будто пытался разглядеть за этой маской ту, настоящую, которую я так долго прятала.

— Я хотел тебя уничтожить, — сказал он наконец. — После статьи. Пресс-релиз был готов. Заявление на увольнение. Проект иска. Я подписал бы это через неделю, если бы не...

— Если бы не?

— Если бы не решил проверить.

Я молчала. Внутри что-то переворачивалось. Он мог меня уничтожить. Легко. Быстро. Без следов. И никто бы не сказал ни слова.

— Я поверил статье. Сразу. Потому что ты уже была... виновата. В моей голове. Ты врала мне про Людмилу Сергеевну, значит, могла врать и про всё остальное. Логично?

— Логично.

— Я был зол. Очень зол.

— Понимаю.

— И только когда служба безопасности принесла мне доказательства, что слив — это Лебедев, я понял...

— Что?

— Что я идиот. Дважды.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то тает. Лёд, которым я обложилась за эти дни, трещал по швам.

— Ты не знал про Людмилу Сергеевну, — сказала я тихо. — С самого начала. Ты догадался только после того, как я призналась?

— Да. Я перепроверил логи. Всё совпало. Ты была слишком... везде.

— И что?

— И ничего. Это ничего не меняет. Ты врала. Я выгнал. Потом статья. Я снова поверил не в то.

— Мы квиты?

— Нет. Мы оба облажались.

Я выдохнула. Длинно. С облегчением.

— Ладно. Холодно. Пошли в квартиру.

— Ты меня приглашаешь?

— Я предлагаю не околеть тут. Выбирай сам.

Он шагнул за мной.

Лифт ехал медленно. Слишком медленно. Мы стояли молча, но в этой тишине было столько всего, что слова были лишними. Я смотрела на его отражение в металлической панели. Он смотрел на меня. Наши взгляды встретились в этом мутном зеркале, и я не отвела глаз.

— Ты похудел, — сказала я.

— Ты тоже.

— Я всегда такая.

— Я помню.

— Правда помнишь?

— Я всё про тебя помню, Марта. Как ты пьёшь кофе — маленькими глотками, будто боишься обжечься. Как ты злишься — сначала тихо, а потом взрываешься. Как ты врёшь — чуть прикусываешь губу.

Я машинально прикусила губу. Он усмехнулся.

— Вот видишь.

Лифт дёрнулся. Двери открылись.

Моя дверь. Ключи в кармане. Руки замёрзли так, что пальцы не слушались. Я возилась с замком, а он стоял за спиной, и я чувствовала его тепло даже на расстоянии.

— Дай, — он протянул руку.

Я отдала. Он открыл с первого раза. Пропустил меня.

Я включила свет в прихожей. Скинула куртку, повесила на крючок. Обернулась.

Он стоял на пороге. Не заходил.

— Можно? — спросил тихо.

— Ты уже здесь.

Он перешагнул порог. Закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал громко, как выстрел.

Мы стояли в маленькой прихожей. Близко. Слишком близко. Я чувствовала запах его парфюма, смешанный с холодом улицы, и что-то