Карма - Тата Алатова

На её неловкую робость и томную загадочность, и этот румянец, и другие душераздирающие признаки распускающейся… влюбленности?

Радоваться надо, товарищ.

Тебя избавили от невыносимой обязанности ухаживать за Пушкаревой.

— Кать, — чувствуя себя так, словно собрался прыгать со скалы, медленно сказал Жданов, — Кать.

И замолчал, не будучи в состоянии ни найти правильных слов, ни понять того, что с ним сейчас происходило.

Она смотрела на него прямо и внимательно, никуда не торопила, и только удивленная недоверчивость бликовала в стеклах очков.

— Кать, — повторил Жданов беспомощно, — да пусть Малиновский идет к лешему. Я не позволю вам… Я не позволю вам с ним… Ничего я вам с ним не позволю.

— Почему? — не возмутившись такому самодурству, требовательно спросила Катя.

— Да потому что мне невыносимо смотреть на то, как вы позволяете ему… Это же Малиновский, Катя. Ну вспомните историю с Викой, с Тропинкиной этой…

— Почему вас это волнует?

— Потому что… Потому что переживаю за работоспособность самого ценного своего сотрудника! — выпалил Жданов.

Пушкарева так резко вскочила, что стул с грохотом опрокинулся за ней.

— Ну вот что, Андрей Павлович, — резко и колко отрезала Катя тоном, которого Жданов от неё никогда не слышал и даже не подозревал, что услышит. — Моя личная жизнь вас не касается. Я же не вмешиваюсь в вашу.

— Катя! Я несу какую-то ерунду, я не то хотел…

— Более того, — добавила она язвительно, — ваши увлечения тоже часто влияют на вашу работоспособность, однако я нахожу в себе силы не указывать вам на это.

— Мои увлечения? Катя, да у меня уже давно нет никаких увлечений. Я весь одна сплошная работоспособность.

— Это вы Кире Юрьевне объясняйте, — окончательно распоясалась Пушкарева, — а мне пора.

— Я вас отвезу.

— Да с чего бы это?

— С того, что я тиран и деспот, — с ударениями Милко вспылил Жданов, — что я самодур и мужлан. И перестаньте со мной спорить!

— Почему?

— Да какая её укусила, — пожаловался Жданов Катиному пальто, которое снова натягивал на её плечи.

Она независимо взмахнула шарфом, заехав его кончиком начальнику по носу.

— Ладно уж, — сказала Пушкарева снисходительно, — отвезите, раз уж вам так сильно этого хочется.

И первой пошла к выходу.

05

Печально наблюдая за тем, как Пушкарева шкандыбает до своего подъезда, Жданов набрал Малиновского.

— Ты где, паразит?

— Вы ошиблись номером, — весело сообщил ему Малиновский.

Фоном пиликала музыка и был слышен ровный гул женских голосов.

— Муля, не нервируй меня, — Катя открыла тяжелую дверь подъезда, оглянулась и неуверенно помахала ладошкой.

— Жданыч, ну вот что ты щас такое начинаешь, — обиделся Роман, — такой хороший вечер. Девочки. Шампанское, икра…

— Ты где? — дверь за Пушкаревой захлопнулась.

— В раю, Андрюша, в раю…

— Щас приеду, — пообещал Жданов, — и всё испорчу.

— Да ты что? — искренне восхитился Малиновский. — Джентльмен? Так и сказала? Во дает!

— Поэтому объясни мне, милый друг, что за загогулина творится под самым моим носом.

Играла музыка. Надрывался мобильник в кармане. Обиженные невниманием Романа девочки скучали за столиком. Виски горчило, а бармен навевал смутные мысли о том, что надо было заказывать сразу бутылку и не мелочиться.

— Какая загогулина? Почему у тебя, Андрюха, такое странное мышление? Это вовсе не загогулина, а прямая и широкая дорога… практически, тракт, навстречу большой и чистой любви.

— Не смешите мои барреты, Роман Дмитриевич, — фыркнул Жданов и помахал перед носом бармена пустым роксом, — где вы, и где большая и чистая любовь.

— Между прочим, — как-то особенно противно прищурился ненаглядный лучший друг, — мы с Катюшей к большой и чистой куда ближе, чем могли бы — учитывая тот обширный фронт работ, который я себе представлял. Но нет, Жданыч, Катюша оказалась весьма отзывчива на те сигналы, не побоюсь этого слова, флюиды, которыми я обильно опрыскал воздух… — и он изобразил перед своим носом нечто замысловатое.

Почему-то слово «флюиды» у Малиновского прозвучало совершенной пошлятиной.

Жданов сглотнул и залпом опрокинул в себя еще одну порцию вискаря.

Так и надраться недолго.

Мобильник перестал трезвонить, и в кармане наступила гнетущая тишина.

— Что значит «весьма отзывчива»? — остро ощущая, что вот не надо задавать таких вопросов, все-таки выдавил из себя Жданов.

— Думаю, — Роман огляделся по сторонам и, убедившись, что их никто не подслушивает, прошептал: — думаю на этой неделе я её поцелую… — он легко крутанулся на барном стуле, глянул на Жданова и расхохотался. — Ну и морда у тебя, Шарапов. Видел бы ты сейчас свое зверское выражение фейса, я аж мурашками весь покрылся. Но не переживай так сильно, Андрюха. Я понимаю, что тебя переполняют восхищение перед тем подвигом, который я собираюсь совершить, и гордость за все мое мужество…

Жданова много сейчас что переполняло, и среди океанов накрывшего его бешенства точно не оставалось местечка ни для гордости, ни для восхищения.

— Я сейчас приду, — произнес он и стал пробираться на улицу.

— Да ладно тебе, — в спину ему сказал Малиновский, — не переживай так. Я умею находить приятное в любой ситуации и более чем уверен, что смогу справиться…

Жданов оглянулся на него, не понимая ни слова.

На улице шел дождь вперемешку со снегом, и от предчувствия неминуемой зимы Жданову стало совсем тоскливо.

Может, слетать с Кирой куда-нибудь к морю?

Ага.

А Малиновский в это время…

Что он такое говорил? Поцеловать Катю? Эти брекеты, и эти губы, на которых так некстати все время вспыхивала улыбка и как-то внезапно исчезала? Обхватить ладонями это лицо, чтобы Катины щеки порозовели от волнения, а очки запотели. Убрать их, чтобы глаза в глаза… Она будет смотреть со смятением и ожиданием, и может быть, не в силах удержать в себе его взгляд, даже зажмурится.

О, господи, Жданов.

Да что же за напасть такая?

— Ну вот что, Малиновский, — ему пришлось буквально отдирать боевого товарища из лапок знойных красоток.

— Короче, Склифосовский, — бодро воскликнул Роман. — Андрюш, ты что-то беленький весь такой, губы синенькие. Острый приступ анемии? Езжай к Кире, мой генерал. Я тебя прикрою. Выиграю для тебя эту битву.

— Ты… как бы это сказать? Не лезь к Кате, ладно?

— Остается, пожалуй, одно — обзавестись тряпками и заткнуть ими все щели моей спальни! — Малиновский похлопал его по плечу. — Не надо жалости, Палыч. Это будет… моей кармой, понимаешь? Я порхал беззаботно с одного прелестного цветка на другой, пока мои крылышки не запутались в чертополохе. Ах, какой ожидаемый и печальный финал! Я так благодарен тебе, что ты переживаешь за мою психику больше, чем за судьбу фирмы, но я должен принести себя в жертву.

— Делай с