Измена - дело семейное - Аника Зарян

Отшвыриваю её от себя. Не падает – успевает ухватиться за угол стола.

Идиот.

Чертов идиот!

- Пошла к черту.

Зарываюсь пальцами в волосы, скребу ногтями по голове. Повторяю громче:

- Пошла к черту!

Шумно выдыхает, округлив глаза.

- Олег, у нас сын! – срывается в крик. – Мы можем стать семьей, любимый! Мы должны забрать нашего ребенка у Паши, он должен жить с нами! Со своим настоящим папой! Теть Люда на нашей стороне, Олег, она нам поможет!

- Забудь.

- Он не сможет ничего сделать, понимаешь? Он же не отец! Он будет обязан отдать нам сына!

- Я сказал, забудь, Марина.

- Что забудь?!

- Я не стану отбирать Алёшку у брата. Хватит и того зла, что я уже ему причинил.

- Ты что такое говоришь?

- Паша – отец Алёши. Так это и останется.

- Нет, подожди, – мотает нахмуренно головой. Но губами продолжает улыбаться. – Подожди. Я понимаю. Да, да, ты прав. Чтобы забрать сына, нам надо сначала пожениться.

- Ты не слышишь меня? Не будет никакой женитьбы, Марина. На таких, как ты не женятся.

- На таких, как я? – каменеет.

- На шлюхах, способных изменять мужьям.

- На шлюхах... – повторяет, очень натурально делая вид, что оскорблена.

- Ты думаешь, после того, как правда раскрылась, я побегу узаконивать обыкновенную похоть? Женюсь на женщине, которую случайно дважды трахнул?!

- Олег, я не шлюха, – выдыхает, не моргая. – Я люблю тебя. Только тебя люблю! Всю жизнь, понимаешь? С того самого дня, как мы в лифте с тобой застряли, люблю!

Делаю усилие, чтобы вспомнить, о чём она говорит. Этот чертов лифт по несколько раз в неделю застревал, сколько я себя помню.

- Я ни с кем не изменяла Паше. – бросается ко мне, хватает за ткань рубашки. – Я только с тобой была. Только с тобой, слышишь?!

Она произносит это с такой пылкостью, с таким жаром самопожертвования, будто вручает мне драгоценную реликвию.

- Только со мной, – повторяю я глухо, глядя куда-то мимо её плеча, на знакомые обои в широкую полоску, которые видели, как я, двадцатилетний, целовал здесь Наташу, приведя её к родителям познакомиться. – И что, Марина? Я должен сказать «спасибо»? Упасть на колени и восхвалять твою верность мне?

Она бледнеет. Её большие, всегда немного наивные глаза расширяются от ужаса. Она не ожидала такой жестокости. Ждала, что её верность растрогает меня, станет тем мостом, по которому я перейду к ней, оставив по ту сторону свой разбитый брак и остатки самоуважения?

«Только с тобой».

Как будто это оправдание. Как будто это снимает с неё и с меня всю грязь.

«С того самого дня, как мы в лифте застряли». Одиннадцать лет лжи – и всё это время она видела в этом не падение, не ошибку, а какой-то свой священный удел. Свою судьбу.

Боже правый. В том лифте застревали все соседи по сто раз на дню. Для меня это было бытовое неудобство. А для неё – знак судьбы. Она десятилетия вынашивала эту идею фикс. И моя слабость, моя одна единственная, чертова минута слабости, дала ей то, чего она жаждала, – уверенность.

Право.

И теперь она искренне не понимает, почему я не разделяю её восторга. Почему не бросаюсь облегченно к ней в объятья.

Вижу, как она, сцепив пальцы в замок, выгибает их то в одну сторону, то в другую. По её щекам текут слёзы, но она будто не замечает этого. И вместо того, чтобы закончить этот ужас, уйти в гостиную, лечь на чертов диван и уснуть, я говорю слишком тихо для той бури, что бушует внутри:

- Мне от тебя тошно, Марина. Тошно физически. Каждое твоё прикосновение, каждый взгляд – это напоминание о том, кем я стал. О том, что я разрушил. Ты для меня – живой символ моего падения. Понимаешь? Я ненавижу тебя за то, что ты есть. И ненавижу себя за то, что позволил этому случиться.

Она отшатывается, будто я ударил её по лицу. Её лицо искажается.

- Ты использовал меня, – шепчет она. – Все эти годы. А теперь, когда всё открылось, хочешь выбросить, как использованную вещь?

- Я никого не использовал! – больше не сдерживаясь, срываюсь на крик. – Я пытался забыть то, что случилось! Я пытался замять, откупиться, загладить! Для тебя это была любовь? Тогда знай, что для меня – это был кошмар, от которого я годами просыпался в холодном поту! Кошмар, когда я целовал жену! Кошмар каждый раз, когда я обнимал брата! Я платил за эту гребаную минуту похоти каждый день своей жизни!

- А наш сын? Он что, тоже часть этого кошмара? Грязь?

- Не трогай Алёшу, – шиплю я. – Он ни в чём не виноват. И он единственное светлое, что давало мне силы. Но он будет жить с Пашей.

- Нет, – качает головой, с остервенением стирая слёзы с лица. – Нет, Олег. Он не останется с ним. Я не позволю. Он мой сын! Паша ему никто. А ты... Если я для тебя грязь, то я сделаю всё, чтобы ты погряз в ней по уши. Ты думаешь, всё кончено? Ты думаешь, можно просто от меня отмахнуться? Мы связаны. Навеки. Сыном. И я докажу это тебе, и всем. Посмотрим, как ты тогда будешь от меня шарахаться.

Поворачивается и уходит с кухни. Слышу, как дверь в мою комнату закрывается с грохотом. Остаюсь один. Холодильник гудит. Руки дрожат. В висках стучит. Казалось бы, выговорился, выплеснул всё, что накопилось на сердце, но почему-то легче не стало.

«Только с тобой».

Эхо её слов смешивается в голове с криком Леры: «Ты разрушил меня тогда!». С плачем Вероники. С презрением в глазах Алёшки. С ледяным взглядом Наташи. С ненавистью Паши.

Я подхожу к раковине, открываю кран, плещу воду в лицо. Она не помогает. Не смывает. Ничего не смывает.

Тошно.

Выключаю свет на кухне и иду в гостиную. Ложусь на диван, кладу вытянутые ноги на подлокотник и закрываю глаза, надеясь, что хоть ненадолго смогу выпасть из этой чертовой реальности и немного поспать.

Глава 24

Впервые за долгие годы дружбы чувствую себя рядом с Вадимом...

Скованно. Да.

Хотя, казалось бы, с чего