Измена - дело семейное - Аника Зарян

смывает всё, оставляя только чистый, неразбавленный адреналин.

- Какого черта здесь происходит? – мой голос звучит резко, незнакомо даже мне самому. – Вы что, вместе?!

Оба вздрагивают, одновременно поворачиваются ко мне.

Наташа замирает, моментально выпрямляется. Но не отходит от Вадима. Поджимает губы, знакомо приподнимает бровь. Рука Миронова дергается, ладонь складывается в кулак.

Картина врезается в мозг.

- Олег, – произносит Вадим ровно, без тени смущения. Только в уголках глаз – лёгкое, едва заметное напряжение. – Ты что здесь делаешь?

В его вопросе столько наглости, что у меня на миг перехватывает дыхание. Что я здесь делаю? Я еду за своей женой! Я хочу всё исправить!

- Я задаю вопросы, Миронов! – делаю два шага, сокращая расстояние. – Убери руки от моей жены!

- Олег, прекрати, – жена окидывает меня ледяным взглядом, говорит тихо, низко, чеканя каждый слог. – Ты не в том положении, чтобы указывать, кто и как может ко мне прикасаться.

С этими словами она чуть подается назад, а Вадим, как по команде, сплетает свои руки вокруг талии моей жены. И делает это спокойно и уверенно. И в этой уверенности – право, которого она меня лишила, а ему, получается, дала.

Миронов смотрит на меня так же спокойно, как, должно быть, смотрит на свидетелей на перекрёстном допросе. У него всё под контролем. В его взгляде читается не торжество, не злорадство, а... Что? Усталость? Нетерпение? Да чёрт с ним, с его взглядом! Мне плевать, что он там думает!

Всё моё существо кричит о том, чтобы я подошёл, отодвинул его, разжал эти пальцы, прижал Наташу к себе и закричал, что она моя, только моя, что это какой-то делирий, помутнение, кошмар, который вот-вот закончится.

Но не могу. Потому что я, бл*ть, не в том положении.

Сука!

Неужели они на самом деле сошлись?! Пока я был в больнице? Назло мне?

- Наташа, – вырывается у меня хрипло. – Наташ, мы должны поговорить. Наедине.

- Нам не о чем говорить наедине. О разводе мы будем говорить в суде.

- Я не дам тебе развода, Наташа.

- Я разве тебя о нём прошу? Олег, я в своем праве. Заставить меня оставаться с тобой ты не можешь.

- Я не хочу, – произношу тихо, почти шепотом, понимая, как жалко это должно выглядеть со стороны.

Но мне плевать.

Если раньше сама мысль о том, чтобы казаться жалким, вызывала во мне отторжение, физическое отвращение, то теперь я готов умолять жену на коленях, чтобы она не бросала меня. Но не делаю этого только потому, что вижу – ей плевать, даже если я тут ползать буду.

Не отвечает. Качает головой, поджав презрительно губы. Вадим продолжает по-хозяйски удерживать её за талию.

Когда-то я услышал одну фразу: «Женщина не уходит в никуда». Вот и моя, видимо, тоже.

- Не думал, что ты способна лечь в постель к нему мне назло...

- Иди к чёрту, Орлов.

Да, они всегда понимали друг друга без слов. И сейчас одновременно поворачиваются к раздвижным дверям отеля, молча, без слов заходят внутрь, идут мимо стойки ресепшена и растворяются.

А я сдаю номер, еду на вокзал, покупаю обратный билет – единственный, втридорога, но кто считает?

Мне здесь больше нечего делать.

Глава 23

Всю обратную дорогу в «Сапсане» пытаюсь работать. Урывками – где есть связь. Но лучше, чем ничего не делать, а вновь и вновь прокручивать в голове проблемы семейные. Механические действия, в которых тонет время: разбираю почту, звоню, пишу, проверяю, согласую. И с удивлением узнаю, что Паша все эти недели продолжал исполнять свои обязанности, пока я был в больнице.

Я-то грешным делом решил, что брат с его импульсивностью забросил таксопарк. А он вот как...

Работал, как раньше. Только отчеты присылал не мне лично, а в офис – секретарю. Исправно. Просто отрезал меня, как лишнее звено. Не звонил, не советовался, не слал своих привычных утренних «чё как, брат». Делал свое дело и отправлял результаты в офис.

Задевает.

- Чай, кофе, прохладительные напитки, – раздается под ухом.

Хочу привычно взять кофе, но в последний момент передумываю. Наверное, не стоит всё же еще больше нагружать сердце, оно и так работает в режиме нескончаемого стресса.

- Воду, пожалуйста, – протягиваю карточку, чтобы расплатиться. – И перекусить что-нибудь.

Чтобы не пить таблетки на голодный желудок. Я превратился в ходячее ограничение, бл*ть.

- Ничего не надо оплачивать, – проводник передает мне бутылку. – Еда будет чуть позже.

Благодарю его.

Катит тележку дальше.

Ставлю телефон на откидной столик, поворачиваюсь к окну. Еще светло. За окном плывут виды, диссонирующие с моим внутренним состоянием: зеленые деревья, чистое, синее небо, цветущие поля.

Бесполезная поездка.

Унизительная сцена у отеля.

Ледяной взгляд жены и руки Миронова на её талии. Каждый раз, когда картинка всплывает перед глазами, в груди тупо ноет, и я машинально касаюсь пальцами места, где под рубашкой скрывается еще не заросший волосами участок тела. Брили, чтобы оперативно вскрыть, если что...

Вспоминаю, как Наташа после первой госпитализации нервничала от этого моего жеста. Боялась за меня.

Её испуганное «я же не переживу, если с тобой что-то случится, Олег» так быстро превратилось в «иди к черту, Орлов».

Нет. Лучше не думать.

Лучше работать. Хоть что-то контролировать, хоть где-то решать... Потому что работа, как оказалось – единственное стабильное, что еще осталось в моей жизни.

Вспоминаю, как мы с Пашей радовались, когда таксопарк стал приносить первую прибыль. Как изучали первые отчеты, сидя в моем старом офисе. Как он стучал кулаком по столу, шумно бася: «Брат, мы это сделали!» И как я, никак не привыкавший к роли его начальника, хлопал его по плечу: «Конечно, сделали. Мы же команда».

Тогда мир был простым и ясным: я – мозг и капитал, он – мои руки, мой доверенный человек на линии.

Тогда он учился у меня вести дела. И смотрел на меня с уважением, как на старшего брата, который вытянул его из рутины дальнобойщика и дал шанс. Тогда мы были семьей в самом благородном смысле этого слова... Тогда он даже не мог подумать, как низко я пал, и каждый раз, когда он улыбался мне или пожимал руку,