Раунд 2. Ты будешь моим - Кэти Эванс

– Что он говорит? Что он говорит?

Ремингтон, не дослушав врача, подбежал ко мне, схватил мои руки своими огромными, покрытыми мозолями ладонями. Я не могла бы описать словами, что я почувствовала при этом прикосновении, но, видимо, успокаивающие гормоны побежали по моим венам, и я закрыла глаза, чувствуя мою маленькую руку в его большой ладони. Спазмы прекратились. Я не ощущала больше ни боли, ни страха – только руку Ремингтона и его силу, потоком входящую в мое тело. Он наклонился и начал целовать костяшки моих пальцев, и я тихо вздохнула, наклоняя голову и улыбаясь, словно во сне.

Я не понимала, почему он не улыбается в ответ и почему выглядит таким подавленным. А потом он отвез меня в гостиницу и вызвал еще двух врачей.

Для этого не нашлось подходящей мелодии. Или, может, у нас просто не было настроения слушать в тот день музыку.

Единственный звук, который нас объединял, – это мягкий гул двигателей самолета. Реми запретил Питу и Райли лететь этим рейсом, и ребята опасались, что он может слететь с катушек, когда их не окажется рядом. Но ничто не могло поколебать его решимость этим утром. Он желал, чтобы я осталась с ним наедине. Он отнес меня на руках вниз к машине. Потом к самолету. Боже, пусть бы он носил меня так все время, но только никогда не отпускал меня от себя. Но в том-то и дело, что он вез меня домой, в Сиэтл. Где я останусь одна, без него, когда он уйдет.

Все три врача в один голос заявили, что мне нельзя путешествовать. Что если я не отдохну, то точно потеряю ребенка.

Постельный режим.

И крем с прогестероном. Вот все, что мне необходимо, так они считали.

Они не знали, что мне нужен мой голубоглазый дьявол и что мысль о том, что мы будем разлучены с ним на целых два месяца, пока я не пройду первый, самый опасный триместр, заставляла меня выть от тоски.

Реми развалился в своем любимом кресле и, откинув голову назад и уставившись в потолок самолета, рассеянно поглаживал мои волосы.

Выглядел он таким же несчастным, какой я себя чувствовала. У меня в ушах все еще звучал его суровый, жесткий голос, когда он твердил обоим врачам, которых вызвал в гостиничный номер и которые прописали мне «никаких путешествий» и «постельный режим»:

– Это невозможно. Мне нужно, чтобы она всегда была со мной. Она поедет туда же, куда и я.

Когда третий приглашенный ко мне врач заявил, что ему очень жаль, но в таком случае он просто ничего не может сделать, и ушел, я снова начала умолять Реми:

– Неужели ты всерьез думаешь отправить меня домой? Ремингтон, я буду покорно лежать в номере. Я не сдвинусь с места, обещаю. Это твой сын. Он будет там в безопасности! Честное слово. Я не понимаю, как то, что ты меня отправишь домой, поможет мне меньше напрягаться и нервничать. Я не хочу возвращаться домой. Я буду лежать в постели весь день, только возьми меня с собой!

Он выглядел таким расстроенным и, казалось, готов был порвать на части все, что попадалось ему под руку, когда отрывисто скомандовал Питу: «Готовь самолет», а затем повернулся ко мне и посмотрел на меня своими невозможными голубыми глазами, которые вдруг потеряли весь свой блеск. Он даже не успел ничего объяснить, потому что я начала рыдать.

И вот мы здесь, в самолете, пропади оно все пропадом! Сорок тысяч футов над землей… мы летим домой, в Сиэтл.

Я лежала на сиденье, положив голову ему на колени и вглядываясь в его лицо, пока он бездумно водил рукой по моим завязанным в хвост волосам. Он уже час смотрел в потолок, его грудь медленно ритмично расширялась, поднималась и опускалась, будто он пытался успокоить себя с помощью размеренного дыхания, но что-то не очень получалось.

У меня болело сердце, когда я думала о том, сколько усилий ему придется приложить, чтобы не позволить всей это ситуации выбить себя из колеи. Я хотела еще раз попытаться заверить его, что со мной все будет хорошо, но не могла выдавить из себя ни слова. Я была так зла на жизнь за то, что та снова бросила мне крученый мяч.

Внезапно Реми будто очнулся и начал нежно целовать меня, сначала в верхнюю часть моего уха, затем в мочку, затем в центральный узелок, от его горячего дыхания по моему телу пробежали волны дрожи. А он не то выдохнул, не то прорычал слова, которые, казалось, сами вырывались у него изо рта. У меня и так горели глаза от невыплаканных слез, а сказанное вовсе вонзились мне в сердце, словно кинжал:

– Я буду скучать по тебе… мне необходимо, чтобы с тобой все было хорошо… береги себя… ты мне очень нужна…

У меня застрял комок в горле, так что я смогла лишь кивнуть, наблюдая, как он достает из кармана джинсов платиновую кредитную карточку.

– Вот, возьми, – прошептал он.

Думаю, Мелани умерла бы от счастья, если бы мужчина отдал ей кредитку, но мне было все равно, я не хотела ходить по магазинам или еще как-то развлекаться. Я ничего не хотела… только вернуть свою прежнюю жизнь. Конечно, я желала, чтобы с нашим ребенком все было в порядке. Но еще больше – чтобы мы были вместе. Хочу жить той, моей новой жизнью, вместе с ним, переезжая из города в город…

– Брук, – серьезно сказал он, положив карточку мне на ладонь. – Я хочу видеть, что ты тратишь эти деньги. Ежедневно. – И посмотрел на меня сверху вниз со своей полуулыбкой. Темные волосы были взъерошены даже больше обычного, на щеках и подбородке темнела щетина, потому что он не побрился этим утром… ну вот как можно любить кого-то так сильно, что это прожигает насквозь? Я была просто без ума от его черных ресниц, обрамляющих голубые глаза, и от строгого изгиба бровей. Мне нравились его резко очерченные лини лба, скул и подбородка и то, как его рот может казаться пухлым и мягким, но в то же время – твердым и сильным.

Подняв руку, я провела кончиками пальцев по квадратной линии его подбородка.

– Когда я вернулась, то пообещала себе, что никогда не покину тебя.

– А я обещал себе, что никогда никуда тебя не отпущу. Только чего ты сейчас от меня ждешь? – У него были усталые, измученные глаза, я знала, что он ни минуты не спал.

В эту ночь он долго расхаживал по комнате, сжимая и разжимая кулаки и ежеминутно спрашивая, не больно ли мне. Мне было больно. Ощутив легкий укол вины, я заверила его, что все в порядке: «Никаких спазмов». Тогда он вернулся в постель, крепко прижал меня к себе, целуя так, словно хотел проглотить. Я помнила каждое движение его жадного языка. Жар его дыхания на моем лице. И сколько раз он отрывал от меня губы, целовал меня в лоб и исчезал в ванной.

Потому что нам также запрещено было заниматься любовью.

Так что нашу последнюю ночь вместе мы провели, просто целуясь. И несколько раз, когда он принимал холодный душ, я горько плакала в подушку.

И вот теперь он не сводил с меня глаз.

– Все будет хорошо, моя маленькая зажигалка, – прошептал он мне, нежно убирая выбившиеся пряди волос с моего лба. Он прошелся взглядом по моему телу и положил ладонь мне на живот. Этот собственнический жест заставил мое сердце пылать от любви. – У нас с тобой теперь есть это. – Он нежно погладил меня через хлопчатобумажную рубашку. – Ведь правда?