Там, где нас нет - Альвин Де Лорени

можно дольше оставался ребёнком, благодаря которому можно удобно устроиться в этой жизни. Рабам — в рабской, горожанам — в городской, чиновникам — в чиновной. Но ты стал взрослым, Красс, и небо, бывшее над тобой сорок два года безоблачным, затягивается тяжёлыми черными тучами. Взгляни на Священную гору Тобу. Она сердится. Это дурной знак, консул. Я слышу вой чудовищного огня и грохот исполинских волн, которые родятся из пучины и устремятся навстречу этому огню. И в хаосе, возникшем при их соприкосновении, погибнет всё живое. Ты породишь силу, Красс, которая тебя же и погубит. Но ещё не поздно, Марк Лициний, умилостивить Священную Тобу и вызвать ветер, который разгонит тяжёлые тучи и снова сделает небо над тобой безоблачным. Растопчи в себе свободного человека, консул! Стань шакалом и утоли голод шакала, используя силу и коварство шакала, наешься досыта, до икоты, а потом выблюй все, что еще недавно было ароматным, заветным и желанным плодом, и усни в этой блевотине. Когда же очнешься, брось, оставь пленника, чтобы он никогда не напоминал он тебе о том, как ты стал шакалом. И ты снова будешь ребёнком, консул! Удобным для всех ребёнком. И умрешь ребёнком в глубокой старости. И будут оплакивать твою смерть и рабы, которых ты же и сделал рабами, и стражники и надсмотрщики, которых ты же и сделал стражниками и надсмотрщиками. Но потом, являясь каждый раз в новой жизни, в иной плоти, ты будешь или змеей, или шакалом, или рабом, и никогда не дано тебе будет ощутить высшее телесное и духовное наслаждение, и твоя рабская сущность, или шакалья, или сущность стервятника всегда будут напоминать тебе то далекое время, когда ты мог стать, но не стал свободным. Еще не поздно, консул! Еще ты можешь выбрать. Впрочем, будет так, как должно быть, потому что я не знаю, консул, кем ты был в прошлой жизни — леопардом или корабельной крысой…

Красс поднялся и молча вышел из хижины.

Безымянный омега по-прежнему смотрел своими пустыми глазницами куда-то вдаль, сквозь стену, и словно бы вслушивался во что-то…

На следующий день Фрина, которого до этого во избежание самоубийства, держали под дурманящими зельями, вывезли на загородную виллу Красса и распяли лицом к Священной Тобе… туда, где был лагерь Спартака. Римляне понимали толк в казнях и ни одному идиоту никогда не приходила в голову идея пробивать руки распинаемого в ладонях, по той простой причине, что кисти рук разорвёт под весом тела. Поэтому руки Фрина были пробиты гвоздями в запястьях, там, где медики щупают пульс. Безучастный омега, потерявший своего единственного безразлично, отнёсся к тому, что с ним делают — бывший раб, он привык к боли. А что может сравниться с болью потери истинного? Чтобы смерть омеги не была быстрой, ступни его тоже были прибиты длинным гвоздём к столбу, так, по мнению палачей, руки не будут чрезмерно натянуты, поясницу же и колени привязали к столбу верёвкой…

На третий день у обезумевшего от палящих лучей Эллы с расклёванными птицами глазами Фрина из промежности потекла густая от обезвоживания кровь — организм, находившийся при смерти, избавился от плода…

Через декаду Священная Тоба, вулкан Тоба, взорвалась, сметая Великую империю. Этот взрыв выкинул в небо миллионы и миллиарды хандредвейтов пыли, камней и пепла, пепел вулкана находили за пять тысяч вегштунде от взрыва, так что с тех пор и местонахождение Великой империи никому не известно. И долго ещё закаты и восходы Эльтерры полыхали кровью…

* * *

Вивиан сидел на высоком стуле у барной стойки. Клуб остывал, отходил после бурной ночи. Музыканты уже разошлись. Омеги и альфы — уборщики и подсобники переставляли мебель, сметали осколки разбитой посуды, блёстки и бумажки, раскиданные посетителями и выступающими. Обычная утренняя суета…

— Повтори…, - прошептал омега, в горле саднило — ещё бы! Сразу два альфовских члена по очереди долбили…

Гримёрка у Вивиана была сразу на троих и использовать её для собственных утех и приработка не представлялось возможным. Поэтому приходилось пользоваться помещениями клуба, а за то, чтобы для него придерживали свободную комнату, тоже приходилось доплачивать кому-то из обслуги.

Правда была ещё возможность перепихнуться и не в клубе, но… Жил Вивиан далеко и принципиально никого к себе домой не водил, а трахаться в подворотне или ещё где-нибудь…

Разбитую губу саднило, задница ныла — и угораздило же сразу с двоими… Зато карман грели двадцать гульденов… Вивиан никогда заранее не договаривался о цене своих услуг. Мальчик он был недешёвый и заранее названные расценки могли отпугнуть потенциального клиента. Зато и расплачивались они потом щедро…

Бармен-альфа Гантрам, сочувствующе тряхнув длинными тёмно-русыми волосами и манерно поправив выбившуюся прядь, соорудил коктейль со льдом и листочком мяты, придвинул высокий стакан к омеге.

Тело ныло. Вивиан отстранённо разглядывал свои тонкие руки. Левая болела — исхватали, истискали всего — синяки теперь будут, и чулки порвал…

— Благодарю, Ганичка…, - шепнул Вивиан и потрогал опухшую губу.

— Сколько в этот раз пропустил? — спросил бармен.

— Двоих…

— Хм…, - изысканно выщипанная бровь бармена вздёрнулась вверх — что-то мало у него сегодня.

— Сразу, — развеял сомнения бармена Вивиан.

— Может чаю лучше? — к Вивиану повернулся второй бармен — Куно, тоже альфа и тоже длинноволосый, только волосы были чёрными, возившийся у зеркальной полки бара, пересчитывавший и переставлявший бутылки с разноцветными наклейками. Куно приник к спине Гантрама, чмокнул его в обнажённое мускулистое плечо — Гантрам был в майке без рукавов. Рука Куно скользнула по спине альфы вниз, сжала крепкую ягодицу. Гантрам тряхнул головой — не сейчас.

— А вы, мальчики, смотрю, истомились за ночь? — хмыкнул Вивиан — обычная язвительность возвращалась к нему по мере поступления алкоголя в организм.

— Да, а что?.. — пропел Куно, — нам-то в этот раз никого не досталось…

— Эх, хозяин вас не слышит… — скривил рот Вивиан, щупая языком изнутри разбитую губу и разглядывая своё измождённое лицо в зеркальце, вынутое из сумки.

Барменам было запрещено отвлекаться на клиентов клуба, но где и когда все запреты соблюдались? Гантрам и Куно по очереди, перемигнувшись с особо понравившимися посетителями — без разбора альфами или омегами, удалялись в специально оборудованную подсобку — так, просто из любви к искусству.

Тушь на глазах растеклась, помада смазана — красавец! И губа болит! Вытащив из сумки салфетку, омега начал оттирать под левым глазом особо крупный потёк туши. Чёрт! Синяк ещё! Это-то откуда?

Куно, положив подбородок на плечо Гантрама и обняв его со спины, молча наблюдал за действиями омеги.

— Виви!

Омега