Не убегай - Амина Асхадова

И я делаю это — беру ее за локоть, тяну к себе и вдыхаю ее аромат — дерзкий, непокорный.

Златовласка сопротивляется, но ее сопротивление как топливо для моей энергии. Чем больше блоков, тем больше меня рвет на куски.

— Знаешь, кто ты, Адель? — спрашиваю, втянув носом ее аромат.

Она иронично изгибает бровь:

— Сучка?

— Ты мой ад, Адель.

Я впечатываю ее в бежевую стену и повторяю еще раз:

— Ты. Мой. Ад, — выталкиваю из себя по кускам. — Ты даже родилась с этим именем, чтобы я горел в твоем Аду…

— Не называй меня так…

Я укладываю ладонь на ее щеку и разворачиваю лицом к себе. Непокорными глазами к себе. Непокорными исцелованными губами.

Исцелованными, блядь, другим.

Сместив взгляд на ее губы, укладываю руку на светлый затылок и проталкиваюсь в ее рот без предупреждения. Проталкиваюсь губами, языком, запахом, вкусом…

Чтобы там не осталось чужого.

Заставляю ее открыться мне, безнадежно ища ответ. Вся ярость и все бессилие смешиваются в этом жесте. В этой просьбе. В этом требовании: ответь мне.

— Не смей! — выталкивает мне в губы. — Ненавижу тебя, чертов Шах! Ммм…

Златовласка обсыпает меня проклятиями, а я чувствую вкус ее губ и не хочу этого вкуса лишаться. Даже если для этого вкуса нужно приложить силу — это тоже путь. Такова истина. Таковы законы… семьи… порядка… любви. Искаженная истина, но родная и единственно верная. Правильная. Победная.

И вместо того, чтобы в какой-то момент отпустить ее — снова тянусь к ней. Перебираю шелковые волосы в своих пальцах, сминаю ее губы своими и встречаю ее острый язык, подавляя его ответной силой, которой обладаю в преимуществе…

— Ты подлец! Подлец…

Отпустив ее язык, прислоняюсь лбом к ее.

И наконец понимаю, что она для меня не Адель. Она начало Ада. Кромешного, огненного и испепеляющего дотла.

— Ада, — пробую ее новое имя на вкус и понимаю, как оно ей, блядь, подходит. Одной только ей подходит.

Она сжимает губы, гневно отворачивается. Я вижу, как страх прорывается сквозь гордость, когда она резко поднимает на меня свои ясные голубые глаза и выплевывает:

— Поцелуй с Матвеем… вставляет куда лучше…

Я склоняюсь к ее лицу и кривлю губами:

— Это единственное, что ему останется, когда он будет сидеть на скамейке запасных с переломанными ногами и испорченной карьерой.

Ее глаза блестят.

Пальцы сжаты.

Я вижу, как дрожат губы.

Это момент, когда можно заиграться и с легкостью ее сломать. И я не просто хочу сломать — я хочу, чтобы она сама признала свое место.

Место рядом со мной. Подо мной.

Но вместо этого она шипит как дикая кошка:

— Ты спрашивал мой ответ, верно? Так вот, мой ответ — нет! Нет, ясно?! Даже ради отца… твоей женой не стану!

— Нет? — переспрашиваю мрачно.

— Нет! Я… не продаюсь!

Пауза.

— Я. Не. Продаюсь. И за такого варвара как ты — не выйду!

Я усмехаюсь.

И заставляю себя, блядь, притормозить. Прирасти к полу. Опустить нахрен руки, чтобы… не потерять ебучий контроль…

И хриплю:

— Либо ты станешь моей женой, либо ты пожалеешь… и все равно станешь моей женой. Я тебе слово даю, Златовласка.

— И я… тебе слово даю! — ошпаривает она. — Я стану тебе женой только… в твоих снах! Ясно тебе?

— Ясно, — ухмыляюсь криво. Криво, потому что на другое я нахрен не способен. Способен только прирасти к полу, пока Ада выскальзывает из моих рук и указывает на дверь.

— Уходи… убирайся… Иначе я вызову полицию и заявлю о насилии… — хрипит она. — И я не посмотрю, кто ты нахрен такой…

Я не помню, как вылетаю из ее дома.

В голове ветер. В сердце колотит ярость, в голове — мрачная решимость.

На крыльце меня остужает холод и скрип калитки.

Мачеха Адель появляется во дворе перед моим уходом. Аккуратно причесанная, с улыбкой на лице и с любопытным взглядом. До тошноты любопытным.

Уверен, ее скорому возвращению поспособствовал звонок от сына — Пашка чертовски умный малый и, увидев меня в доме, решил позаботиться о сестре.

— О, здравствуйте, господин Мурад! — произносит, широко открыв глаза. — Какой сюрприз! Вы, должно быть, вместе с Адель? Задержитесь у нас еще на часок?

Я сжимаю кулаки. Вежливость — инструмент, которым пользуюсь всегда, но сейчас не могу.

— Не сегодня, — говорю сухо, сдерживая внутренний гнев.

Она касается моего локтя, притормаживая:

— Может, все-таки останетесь? Я поговорю с Адель. Она девочка юная, росла без должного воспитания, но при таком мужчине, как вы, станет примерной и послушной. Вместе мы ее перевоспитаем, господин Мурад…

— Всего доброго, Виктория, — бросаю сдержанно, вежливо вытаскивая свой локоть из ее пальцев.

Я сажусь в машину, хлопаю дверью и с визгом срываю машину с места.

Глава 20

На часах полночь.

Рабочий день давно подошел к концу, более того — следующий начнется через семь часов, а я по уши закопался в бумагах. Настолько, что я понятия не имею, есть ли смысл ехать в квартиру или остаться переночевать здесь, как и последние несколько дней. Я ел и ночевал на работе — и все, лишь бы не думать об одной бешеной кошке с французскими корнями.

Спойлер: это нихуя помогало. Только на какое-то время, пока погружался в работу, действуя как отлаженный механизм в жесткой системе. На автомате. По инерции.

В половину первого мне звонит Арсенов — начальник МВД по городу, и приглашает отдохнуть в нашей компании. Перезагрузить мозги. Они звали еще на прошлой неделе, но вылезти из бумаг никак не получалось.

— Мурад, сегодня все наши собрались. Подкатывай, дела обсудим.

— Зейналов тоже там? — морщусь, уже зная ответ.

— Да, этот хитрый адвокатишка тоже с нами. Он уже слегка выпил и сегодня не будет подъебывать.

— Скоро буду.

С адвокатом Зейналовым у нас куча совместных дел в прошлом, он давно точит на меня зуб, но внешне между нами хрупкое перемирие, состоящее из обоюдных подъебов. Видеть его я хочу меньше всего, но и от работы уже тошнит.

Впервые за эту неделю я закрываю дверь кабинета и принимаю решение не ночевать здесь до талого, зарывшись в бумагах по делу Одинцова Роберта.

Один хер — решать нечего. Надо оставить отца Адель на произвол судьбы, где ему грозит невъебенный срок, и забыть обо всем.

Я спускаюсь на пустую парковку и чувствую, как тяжесть суток висит на плечах и как усталость тянет мышцы.

В машине откидываю голову назад.

Выдыхаю.

Пальцы впервые за день дрожат — от злости, а не от усталости. Легкая