Шёлковый переплёт (Шёлковый путь) - Натали Карамель

вспомнились другие, разрозненные сцены. Лицо Димы, искаженное брезгливостью, когда она попросила купить шоколадку: «Жирной еще больше становиться захотела?» Его вечное «Ты видишь, я аниме смотрю!» или «Футбол!», когда она звала сходить в магазин. Ее попытка попросить его помыть пол, когда защемило спину, и его холодный ответ: «Ленивая жирдяйка, давно пора спортом заняться, а не на диване валяться». А однажды, когда она попыталась возразить против поездки в гараж в единственные за месяц выходные, он посмотрел на нее с таким презрением, что ей стало физически больно: «Кто ты такая, чтобы мне что-то указывать?» И над всем этим — тяжелое, неизбежное бремя «супружеского долга». Он никогда не спрашивал, чего хочет она. Для него это было его правом. А что муж должен жене? Она так и не получила ответа. Только список ее обязанностей.

Внутренний диалог зазвучал ясно, без помех, как будто кто-то прочистил ей уши:

«Когда я перестала быть его женой и стала… функцией? Функция «приготовить ужин». Функция «решить проблему с сыном». Функция «не мешать отдыхать». Функция «личный секретарь»: записать к врачу, парикмахеру, в мастерскую; выбрать на маркетплейсе кофту, джинсы, кроссовки; забрать, принести, подать. Любви нет. Давно. Есть привычка. Удобная, выгодная ему привычка. А привычка – это трусость. Моя трусость. Боязнь остаться одной, боязнь не справиться, боязнь сломать детям жизнь. Но разве то, что я делаю сейчас – не ломает меня? Мне стало плохо, а я подумала о мытье пола. Пора. Пора перестать быть трусом».

Ей вдруг стало ясно, как в математической формуле. Его вечное нытье: «Мне надеть нечего!» — и его шкаф, ломящийся от одежды. И ее шкаф, половину вещей в котором купила ей мама, с жалостью и упреком: «Доченька, ну когда ты уже себе что-нибудь нормальное купишь?» Ему — всегда новая кофта, потому что он «мужчина, должен выглядеть». Ей — старые растянутые свитера, потому что «дети, денег нет, потом». Эта простая, бытовая несправедливость вдруг показалась ей страшнее любой измены.

Слова «предынсультное состояние» так и не были произнесены вслух, но они висели в воздухе ее утра, как приговор, который можно либо привести в исполнение, либо заменить. Заменой был развод. Это был ее акт самосохранения, единственный доступный ее организму способ выжить.

Утром, за завтраком, царила натянутая тишина. Дмитрий уплетал яичницу, изредка косясь на нее. Он ждал, что она заведет разговор о вчерашнем «приступе», что будет просить внимания, жаловаться. Он готовил в уме оправдания и утешения, которые звучали бы как обесценивание: «Нервы шалят», «Возраст», «Отдохни немного».

Рита сидела, обхватив ладонями чашку с кофе. Она смотрела не на него, а в темную, почти черную гладь жидкости. В ней отражалось ее бледное, еще не оправившееся лицо.

Он отложил вилку, закончив с яичницей, и вытер салфеткой рот.

— Кстати, — сказал он, не глядя на нее, отодвигая тарелку. — У меня там джинсы новые. Не подшиты. Заберешь сегодня детей, заскочишь в ателье у метро, отдашь, чтобы подшили? К пятнице надо.

Он поднял на нее взгляд и, наконец, увидел ее восковое лицо и отсутствующие глаза. Что-то внутри него дрогнуло — не совесть, а скорее догадка, что сейчас положено проявить участие. Он не выдержал тишины.

— Ну как ты? В порядке? — спросил он с натужной бодростью.

Он произнес это так, как будто спрашивал «хлеб купила?» — формально, между делом, отбывая повинность. В его глазах она прочла не тревогу, а надежду на быстрый положительный ответ, который позволит ему забыть о вопросе и вернуться в комфортную зону своего мира.

И этот взгляд стал последней каплей. Не вчерашний приступ, не онемевшая щека, а этот взгляд. В нем, как в капле воды, отразилась вся их жизнь.

Ее жизнь — это бег по кругу между работой фармацевтом, школой, детским садом и этой вечно грязной кухней. Его жизнь — это работа (хорошая, денежная, она не спорила), гараж, который он обустроил как личный клуб, футбол и пиво с братом.

Они жили в ЕЕ квартире, доставшейся от бабушки. Коммуналку и часть крупных трат на детей она платила со своей зарплаты. Одежду, кружки, тетради — тоже она. Он покупал продукты. И иногда, когда она осмеливалась попросить денег на что-то крупное для детей, он выдавал их с таким видом, словно совершает акт благотворительности. «Живешь за мой счет», — бросал он в ссорах. И она годами верила, что с ней что-то не так, раз она «сидит на его шее», пока однажды не села с калькулятором. Оказалось, ее «сидение» обходится ей дороже, чем ему.

Они ни разу не были в отпуске. «Денег нет», — говорил он. А потом покупал новую резину на машину или инструмент в гараж. Его мир был четко огорожен, и в нем не было места ни ее усталости, ни ее мечтам.

Она подняла на него глаза. Взгляд был спокоен и пуст. Не было в нем ни упрека, ни обиды, ни ожидания. Просто констатация факта.

— Дима, — голос ее звучал ровно, без единой эмоциональной вибрации. — Я хочу развестись.

Ложка, с которой он собирался зачерпнуть сахар, замерла в воздухе. Он смотрел на нее, не понимая. Его мир — мир футбола, пива с братом, яичницы на завтрак и не подшитых джинсов — дал трещину. В эту трещину заглянул ледяной ветер настоящего положения вещей, и ему стало не по себе.

— Что?

— Я хочу развестись, — повторила она, как отрывок из технической инструкции.

И в этой ледяной, безразличной простоте была такая окончательность, от которой у него похолодело внутри. Он смотрел на нее, не понимая. В голове застряла единственная, идиотская мысль: «А кто теперь джинсы в ателье отнесет?»

И этот бытовой, ничтожный вопрос был самым страшным некрологом их восемнадцатилетним отношениям. Он молчал. Он все еще перемалывал в голове эту нестыковку: «Развод» и «джинсы». Два понятия из разных вселенных, которые не могли существовать в одном предложении. В его мире не было катастроф, были лишь неудобства. И ее уход был для него самым чудовищным неудобством из всех возможных.

Она встала из-за стола, оставив в чашке недопитый, остывший кофе. Ей больше не нужно было искать точку отсчета, где все пошло не так. Точка отсчета была здесь. Она только что ее произнесла.

Глава 3: Детские миры