Измена. Вера, Надежда, Любовь - Елена Валерьева

говорили шепотом. Например, она слышала, как папа говорил по телефону на прошлой неделе: «Нет, Настя, я не могу приехать сегодня. Ирина что-то подозревает». А потом: «Да, я люблю тебя. И сына. Конечно, люблю».

Вере было десять лет. Она уже знала, что такое измена. Не по книжкам — по жизни.

Она слышала, как мама плакала в ванной. Как папа уезжал по ночам. Как Маняня вздыхала на кухне: «Ох, не к добру это, не к добру».

Вера закрыла учебник. Английские глаголы могли подождать. В доме происходило что-то важное.

Она вышла в коридор и увидела, как мама поднимается по лестнице. Бледная, с красными глазами. Вера хотела окликнуть её, но передумала. Мама зашла в спальню и закрыла дверь.

Вера прислонилась ухом к замочной скважине.

Тишина. Потом — всхлипы.

Мама плакала.

Вера отошла от двери. Села на пол в коридоре, обхватила колени руками. Ей было страшно. Не за себя. За маму.

Она вспомнила, как папа в последний раз был с ними на выходных. Он сидел за ужином, смотрел в телефон и улыбался. Не им — телефону. Вера заглянула через плечо — экран погас, но она успела увидеть имя: «Настюша».

Настюша.

Вера ненавидела это имя. Она даже не знала, кто это, но уже ненавидела.

Внизу хлопнула дверь. Папа пришел. Вера слышала его шаги, его голос: «Ир? Я дома». Потом тишина. Потом мамин голос: «Пройдем в гостиную».

Вера спустилась на несколько ступенек, чтобы лучше слышать. Она знала, что подслушивать нехорошо. Но иногда хорошее и плохое меняются местами.

Она слышала, как мама сказала: «Я беременна». И как папа замолчал. Она слышала, как мама сказала: «Я знаю про Анастасию». И как папа заплакал.

Вера никогда не слышала, чтобы папа плакал.

Она медленно поднялась к себе в комнату, закрыла дверь, села на кровать.

И заплакала сама.

Не потому, что ей было жалко папу. А потому, что она вдруг поняла: её семья рассыпается. Как песочный замок на берегу моря — волна пришла, и нет ничего.

Она взяла с полки старого плюшевого мишку — того, что ей подарил папа, когда она пошла в первый класс. Мишка был лысый, с оторванной лапой, но Вера его любила.

— Что же теперь будет? — спросила она у мишки.

Мишка молчал. У него не было ответа.

Вера положила его обратно на полку, легла на кровать и уставилась в потолок.

Она вдруг поняла: больше никто не защитит маму. И сестер. И её саму.

Взрослые сломались.

Теперь придется быть взрослой ей.

Глава 4. Надя

Надя сидела на полу в гостиной и рисовала радугу. Она всегда рисовала радугу, когда была счастлива или когда боялась. Сегодня она боялась.

Ей было шесть лет. Она не понимала, почему мама пришла с красными глазами. Не понимала, почему папа так странно смотрит. Не понимала, почему Вера убежала наверх и не зовет её играть.

Но она чувствовала.

Надя вообще многое чувствовала. Она могла войти в комнату и сразу понять, кто ссорился, а кто мирился. Могла посмотреть на человека и сказать, грустно ему или весело. Мама называла это «эмпатией». Папа называл «капризами».

— Надя, не выдумывай, — говорил папа, когда она начинала плакать без причины. — Ничего не случилось.

Но она-то знала, что случилось. Просто не могла объяснить словами.

Сейчас она смотрела на свою радугу — красную, оранжевую, желтую, зеленую, голубую, синюю, фиолетовую — и думала, что радуга получилась кривая. Потому что руки дрожат.

— Почему вы дрожите? — спросила она у своих рук.

Руки не ответили. Они просто продолжали дрожать.

Надя отложила карандаши, подошла к окну. Во дворе кружились листья. Красные, как тот цвет в её радуге. Ей всегда казалось, что красный цвет пахнет кровью. Она не знала, откуда взялась эта мысль, но она была.

— Надя, — услышала она голос Веры. Старшая сестра стояла в дверях. — Иди к себе в комнату.

— Почему?

— Потому что взрослые разговаривают.

— Я тоже хочу.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что ты маленькая.

— А ты большая?

Вера промолчала. Она выглядела старше своих десяти лет — серьезная, собранная, как солдатик. Но Надя видела: у Веры тоже дрожат руки.

— Вера, — сказала Надя. — А папа больше не будет с нами жить?

Вера вздрогнула.

— Почему ты так думаешь?

— Я чувствую, — Надя прижала руку к груди. — Тут. Как будто холодно.

Вера подошла, обняла сестру. Надя уткнулась ей в плечо. Сестра пахла яблочным шампунем и чем-то теплым, домашним.

— Всё будет хорошо, — сказала Вера.

— Ты врешь, — ответила Надя.

Вера не стала спорить.

Они стояли так посреди гостиной — две девочки, две сестры, две маленькие женщины, которые вдруг стали старше на много лет.

Сверху послышался плач Любы.

— Иди к ней, — сказала Вера. — Я скоро приду.

Надя кивнула и побежала наверх.

По дороге она заглянула в спальню родителей. Дверь была приоткрыта. Она увидела маму — та сидела на кровати и смотрела в одну точку. Рядом с ней лежала фотография в рамке: мама, папа, Вера, Надя, Люба. Все смеются.

Надя подумала: «На этой фотографии нет меня сегодняшней. Там я — счастливая».

Она не знала, вернется ли та счастливая Надя когда-нибудь.

Она пошла к Любе.

Глава 5. Люба

Люба проснулась от того, что в доме было тихо. Слишком тихо.

Обычно в это время — вечером, перед ужином — дом гудел как улей. Мама готовила, Вера кричала на Надю из-за пульта, Надя рисовала, Маняня гремела кастрюлями, папа разговаривал по телефону. А сегодня — тишина. Только часы тикали на стене: тик-так, тик-так.

Люба не любила тишину. Тишина означала, что случилось что-то плохое.

Она села в кроватке, потерла глаза. За окном было темно. Она не понимала, сколько времени. Могла быть ночь, а мог быть вечер. В ее четыре года время было текучим, как кисель.

— Мааааама! — позвала она.

Никто не пришел.

— Маняня!

Тишина.

Люба нахмурилась. Она была маленькой, но упрямой. Если её не слышат, она сделает так, чтобы услышали.

Она слезла с кроватки — шлеп, ножки коснулись пола — и пошла к двери. Ручка была высоко, но Люба уже научилась прыгать и тянуться. Она подпрыгнула, ухватилась за ручку, повисла на ней всем телом.

Дверь открылась.

Люба вышла в коридор. Там было темно, но она не боялась. Она вообще ничего не боялась, кроме пылесоса и злой соседской собаки.

Она пошла на звук голосов — они доносились снизу, из гостиной.

—...не знаю, как так вышло, — это