Унтерменш - Саша Сарагоса

и хорошую задницу. Оставалось прикинуться легкой добычей. Нетрезвая красотка. Кто откажется?

Только как она думала справиться с двухметровым лосем, по самую глотку накаченным шампанским с коньяком? Пьяные медлительнее, неповоротливей, но сильнее и, как правило, агрессивнее. Да и что потом? Десяток человек видели, с кем и когда Хессе уехал. Убийцу вычислили бы в два счета.

Впрочем, это было уже неважно.

Я встал к окну и достал сигареты. Оставалось решить, что дальше...

За попытку убить офицера вермахта — боевую единицу, в то время, когда Германия нуждается в солдатах, — следовало бы прострелить череп.

Но я испытывал какое-то странное удовлетворение, будто нечто неправильное наконец-то встало на место, вроде вправленного сустава. Никакой романтической подоплеки в отношении Алеси к Хессе не было и не могло быть. Платье, жесты, улыбки, нежные взгляды, — это была постановка, фальшь, игра. "Медовая ловушка", не больше. Мне нравилась эта мысль. Она успокаивала, ласкала, вызывала улыбку...

—...Чему вы ухмыляетесь? Придумали, как кровожаднее представить все вашему отцу? — спросила Алеся.

Часы в холле пробили час. В саду закричала какая-то птица. Я затянулся в полные легкие, выдохнул. Дым распадался на белесые волокна и таял. Как и мысли. День измотал, усталость давила.

— И расписаться в собственной глупости?.. — ответил я. — Кто позволил тебе пойти на вечеринку, даже когда узнал, что соврала? Кто отпустил с Хессе, хоть нутром чувствовал, темнишь. С ним из-за тебя сцепился тоже... Да, отец оценит.

— Вы подрались?.. Из-за меня?

— Что тебя удивляет? Или по-твоему, я тоже трус и хвастун? Говорю, что есть. К сожалению... Только не обольщайся. Отец обещал уступить мерседес в треть цены, если за три дня с тобой ничего не случится.

Алеся долго молчала, потом подошла ближе и тоже прислонилась к подоконнику. Неподвижно смотрела перед собой.

— Папа учил отдавать должное людям, несмотря ни на что. Вы не трус. Я убедилась в этом в прошлый раз, на кладбище... — тихо сказала она, затем повернулась, заглянула мне в глаза и прошептала, как страшный секрет: — А вот я... я испугалась сегодня. Испугалась, что что-то опять помешает, он начнет приставать... Эта месть, она меня измучила… Я жила тем, что станет легче. А теперь? Теперь он снова уедет в Россию, и все, кого он погубит, будут на моей совести... На моей, понимаете?..

Я не мог оторваться от ее глаз. А она вдруг положила голову мне на грудь и, прижавшись, заплакала.

...В синем полумраке особенно остро чувствовал, что холодные пальцы сжимают рубашку, скребут живот, чувствовал судорожное рваное дыхание, запах волос и кожи.

Алеся вдруг показалась такой хрупкой, слабой, и в то же время волнующей. Вдруг…

Черт возьми! Я потешался над Хессе, что он ведом исключительно тем, что за ширинкой. А теперь сам поглаживал унтерменшен затылок, плечи, лопатки, скользя все ниже по спине.

С другой стороны, девушку нужно было успокоить, мне самому не помешала бы разрядка. А если нам обоим это было нужно, почему бы и нет?.. Эта мысль показалась не такой уж неприемлемой, как прежде.

Всхлипы прекратились, когда коснулся губами её шеи. На вкус оказалась такая же сладкая, как и по запаху.

Алеся отшатнулась, как капризный ребенок быстро замотала головой из стороны в сторону, но с места не двинулась. Не сопротивлялась, и когда усадил ее на стол.

Платье с разрезом задралось легко. Замешкался с собственной пряжкой. Зарычал. Опасался, что унтерменшен вот-вот одумается, убежит. Она же сидела, как под гипнозом. Сжимала мои плечи, вроде ластящейся кошки, потом запустила пальцы под подтяжки. Двинув плечами, помог их спустить. Алеся хотела что-то сказать, но слова потерялись в шуме дыхания. Моём. Её. Какая к чертям разница?..

В жизни надо встречать неприятности... За последние четыре месяца они окружили плотным кольцом. Кто-то словно в насмешку раз за разом толкал унтерменшен ко мне. Шутка ли, столько раз видеть женщину в соблазнительных образах — от ночной сорочки с кимоно до "голого" платья, трогать, желать...

Алеся вскрикнула, когда развел ей колени. Еще громче, когда, толкнув на лопатки, придавил собой и взял без особых ласк и предысторий.

Неприятности... С каждым движением, на которое отвечала телом и стоном, я понимал, что потерялся в этих гадостных неприятностях...

Замедлившись, стянул верх платья. Хотел видеть ее грудь. Было не до аккуратности — хрустнула молния, на белой коже проступили полосы. Вздёрнутые соски легли в ладони. Алеся глубоко вдохнула. Руки с моих плеч сползли на предплечья.

...Я дышал ей в лицо, чуть придавливая шею. Вбивал в стол и смотрел, как закусывает губы, ловит ртом воздух, сглатывает, постанывает, но не отрывает от меня взгляда. Закрыла глаза только, когда вся натянулась, ее бёдра сильнее сжали мои, и выстонав что-то, обмякла.

Расовая гигиена? Триппер? Неудобные женские последствия? Мысли не мелькнуло себя ограничить. Не припомню, когда последний раз я настолько хотел женщину. До шума в ушах...

* * *

Пульс приходил в норму. Застегивал ширинку. На полу блестели осколки вазы и яблоки.

Алеся выглядела жалко. Одной рукой прикрывала грудь, другой держалась за стол, словно ноги ее не держали. Ждала что-то от меня, а я не знал, что сказать.

— В порядок себя приведи... — бросил хрипло. Мне не терпелось уйти. — И тут тоже... На этом будем считать, что сегодняшние грехи ты искупила... Спокойной ночи.

Из кухни вылетел. Поднялся к себе. Уродливое послевкусие вечера не сбилось ни сигаретой, ни коньяком.

ГЛАВА V

1

Серый с темной крышей дом по Людвигштрассе выглядел уныло и строго. Вечером тридцатого июня здесь, как и во всякий другой вторник с восьми до десяти собрались не менее серьезные члены ферайна[84] любителей карамболя[85]. За исключением немногочисленных приверженцев кайзеровского курса, у каждого сверкал партийный значок на лацкане.

В холле я заметил отца и направился к нему.

Меня к бильярду приучил еще дед, а вот карамболем заразился совсем недавно, так что знал немногих.

Доктор — имени я не помнил — мусолил пластинку снюса, жевательного табака. Герр Блунк также не спешил в зал. Недавно владельца похоронного бюро избрали председателем ферайна, и он соответствовал новому статусу — был невозмутим и молчалив, как его клиенты. Маленькая поблажка солидному виду — пурпурная в мелкий горошек "счастливая" бабочка.

— Да-а, за такие номера, я бы вешал, — коричневый жилет добавлял доктору возраста. Скупое освещение — пергаментной желтизны лицу.

— Бросьте, — отмахнулся отец. — Обыкновенное мальчишество.

— Не скажите. Одно дело взывать краской на асфальте