Хаос ворон - Эвелин Флуд

Он медлит еще несколько секунд, но затем поворачивается к двери и кивает. — Если она проснется, скажи ей, что я скоро вернусь.

Я бросаю взгляд в сторону двери спальни, прежде чем разблокировать телефон и выбрать плейлист. Ставлю его тихо играть, распаковываю ингредиенты и кухонные принадлежности, которые принес, и принимаюсь за работу, закатывая рукава рубашки.

Квартира наполняется ароматом помидоров и чеснока, когда я слышу тихий скрип открывающейся двери. Я остаюсь на месте, шинкую петрушку и прислушиваюсь к шарканью ее ног по полу.

А потом... ничего.

Я жду, изображая неведение, пока недовольное фырканье не заставляет мои губы изогнуться. — Добрый вечер, маленькая ворона.

— Морелли. — Ее голос мягкий, лениво растягивающий слова. — Не потрудишься объясниться?

Я пожимаю плечами, оглядываясь через плечо. Мой взгляд скользит по ее телу, отмечая, как темно-зеленая футболка, которая на ней надета, облегает каждую частичку ее тела. Ее волосы падают по обе стороны лица. Но эти карие глаза остры, как лазеры, одна бровь приподнимается в безмолвном вызове, когда я ухмыляюсь. — Я думаю, что это и так ясно. Я пришел тебя накормить.

Она поджимает губы, прежде чем подойти и встать рядом со мной, пока я посыпаю немного петрушки в пузырящийся соус. Тепло ее руки касается моей. — Я должна обижаться на то, что ты готовишь мне puttanesca?

У меня вырывается короткий смешок. — Я не настолько сдержан в своих оскорблениях. Если бы я собирался назвать тебя шлюхой, я бы так и сделал. Приготовление для тебя блюда под названием «паста шлюхи», на мой вкус, слишком изысканно.

Когда я смотрю на нее, в уголках ее рта появляется улыбка. — Большой и плохой наследник Морелли… и в тайне повар. Интересное сочетание.

Я оттесняю ее с дороги, чтобы дотянуться до оливок. — Ты можешь винить моих родителей за такое сочетание навыков. Моя madre предельно ясно дала понять, что если я собираюсь уйти из дома, чтобы получить образование в области насилия, я должен, по крайней мере, иметь возможность нормально питаться.

Катарина оборачивается ко мне, лезет в буфет и достает бокал для вина. Я киваю на бутылку красного вина «Бароло», стоящую на стойке, и она благодарно улыбается, наливает себе бокал и доливает в мой. — Не думаю, что я когда-либо встречалась с твоей матерью.

Я киваю. — Ей не нравится покидать поместье. Но, думаю, она бы тебе понравилась. Она очень жестокая. Оберегающая. Громкая.

Я улыбаюсь, глядя на еду. — Если подумать, у вас много общего.

Чья-то рука хлопает меня по руке, и я даю волю смеху. — Ты действительно сравниваешь меня со своей матерью?

Убавляя огонь, я поворачиваюсь к ней и скрещиваю руки на груди. Медленно я позволяю своему взгляду пробежаться по ней, задерживаясь на ее голых ногах, ее взъерошенных ото сна волосах. — Я могу заверить тебя, маленькая ворона, что моя мать — это последнее, о чем я думаю, когда смотрю на тебя.

Ее щеки темнеют, но она делает большой глоток вина и оглядывается по сторонам. — Я попросила Доменико разбудить меня. Я собиралась пойти в столовую. Мой распорядок дня — полный пиздец.

— Он просил передать тебе, что ненадолго. Но это неплохая идея — подождать до завтра. Никто тебя не упрекнет, а Стефано даже там нет. Его вызвали обратно в поместье Азанте.

Она закатывает глаза. — Господи, спаси меня от чрезмерно заботливых мужчин.

Наклонив голову, я приближаюсь к ней. Она стоит на своем, пока не поднимает на меня взгляд.

— Поверь мне, — мягко говорю я. — Я прекрасно вижу, кто ты, Катарина Корво. Я не собираюсь становиться у тебя на пути.

Нет. Я бы дал ей оружие. Но я бы не стал совершать ошибку, пытаясь встать перед ней.

Это было бы похоже на попытку посадить птицу в клетку, уберечь ее от вреда. И я не собираюсь подрезать ей крылья.

Не тогда, когда она рождена летать.

Она вздыхает, но не сводит с меня глаз. — Хорошо. Я получаю достаточно этого от других.

Я вынужден улыбнуться. — Росси — твой силовик. Одна из его главных обязанностей — защищать тебя.

Она фыркает. — Может быть. Но Данте — другое дело.

— Он знает, кто ты, — говорю я ей тихим голосом. — Он просто руководствуется собственными инстинктами. Дай ему немного пространства. Он с этим разберется.

Я вижу это по его лицу каждый раз, когда он смотрит на нее. Не сомневаюсь, что В'Ареццо любит ее. И поскольку он любит ее, он хочет защитить ее, а не позволить ей быть свободной, какой она должна быть.

Ее бровь приподнимается, когда она наблюдает за мной. — Сначала шеф-повар, а теперь терапевт. Есть что-то, чего ты не умеешь делать? Ты еще и жонглировать умеешь?

— Я буду таким, каким ты захочешь меня видеть. И я хочу, чтобы это сработало.

Я наблюдаю, как Катарина прикусывает губу, движение необычно нерешительное. — Что тебя беспокоит?

Она вздыхает. — Я просто не понимаю, как… все это между нами всеми будет работать. Все вы и я? Как бы мы вообще объяснили это людям?

Отступая, я иду проверить, как там с едой, и стараюсь говорить намеренно небрежным тоном. — Вряд ли мы первая группа в истории, которая попробовала это. И то, как мы решаем прожить свою жизнь, никого больше не касается. У наших отцов может быть свое мнение, но, в конце концов, именно мы, возьмем верх.

— Хотя, возможно, мы были бы первыми в истории мафии, — бормочет она. — Я всего лишь один человек, Люк. Я не понимаю, как меня может быть достаточно. Как этого может быть достаточно для всех вас. Это не может продолжаться долго.

Я замолкаю, бросая взгляд туда, где она стоит. Она не смотрит на меня, вместо этого уставившись в свой пустой бокал.

Взяв бутылку, я обхватываю ее пальцы своими и наклоняю стакан, чтобы наполнить его.

— Тебя, — шепчу я, — более чем достаточно, Кэт.

Она смотрит на меня, ее рот кривится. — Ты так думаешь?

— Я думаю, что одного мужчины никогда не будет достаточно, чтобы дать тебе все, что нужно. И учитывая, что у каждого из нас есть свои обязательства, таким образом, тебе никогда не придется оставаться одной. Мне нравится эта идея.

Мне никогда не нравилась мысль о том, что я связан браком по расчету с кем-то, кто смотрит на меня как на незнакомца. О том, чтобы постоянно оставлять их позади, за воротами и охраной, чтобы защитить их. Жить совершенно отдельной жизнью, наполненной вещами, о которых я никогда не смог бы говорить