Чудовищная ложь - К. А. Найт

17

АРИЯ

Как только Аку входит в комнату, я вскакиваю и бегу к нему, собираясь осмотреть его, но тут же замираю. Прочищаю горло, пока он с любопытством наблюдает за мной.

— Прости, просто… Ты в порядке? Я слышала драку и рычание.

— Обычное дело здесь. — Он ухмыляется, и тут раздается стук. Аку загораживает меня, пока открывает дверь, говоря на другом языке, а когда дверь снова закрывается, он протягивает мне металлическую тарелку. — Вот, ешь. Сегодня праздник, и они приготовили тебе еду.

— Праздник? — Я беру тарелку, нерешительно сажусь и начинаю ковыряться в еде. В ней присутствует немного сырого мяса, но я не обращаю на это внимания и ем другие кусочки. — Разве ты не должен быть с ними как Рейгнер? — Я произношу это слово, не в силах выговорить рычащие слоги.

Он широко улыбается, выставляя напоказ свои острые клыки, как будто я сделала что-то, чем можно гордиться, и я, как глупая идиотка, прихорашиваюсь под его гордым взглядом.

— Я позаботился о своем народе. Я бы предпочел быть здесь с тобой, малыш.

— Правда? — поддразниваю я, не в силах удержаться.

Аку издает странный рычащий звук, от которого по моему телу проходит дрожь, его доминирование почти омывает меня. Иногда он практически как человек, но иногда ― как монстр. Как сейчас, когда он вышагивает с хвостом, виляющим по воздуху, его рога блестят на свету, глаза прищурены, а клыки нависают над губой, когда он рывком головы показывает на блюдо.

— Ешь, — требует он.

Закатив глаза, я делаю то, что мне говорят просто потому, что я очень голодна. Еда неплохая. Конечно, есть какой-то старый шоколад, который вызывает подозрения, но, когда откусываю первый кусочек, я почти кончаю. Не думаю, что до этого момента когда-нибудь ела по-настоящему, и я не могу остановить себя от того, чтобы поглотить его, как зверь.

Открыв глаза, я вижу Аку перед собой и отшатываюсь. Сейчас его глаза полностью черные, клыки кажутся больше, а хвост хлещет за спиной, когда из него вырывается низкий рык. У меня округляются глаза, когда он протягивает руку с когтями, от чего я замираю. Аку загибает палец и очень осторожно проводит им по моим губам и щеке, затем показывает мне растаявший шоколад. Не сводя с меня взгляда своих черных глаз, подносит палец к своему пухлому рту и высасывает его дочиста.

Вожделение проникает в меня, и я сжимаю бедра. Он следит за каждым моим движением, и рык, кажется, усиливается. Когда Аку откидывает голову назад, нюхая воздух, меня охватывает ужас.

Он чувствует запах моего возбуждения?

Черт!

Вскочив на ноги, я отхожу от него, как можно дальше.

— Так, расскажи мне побольше о своем народе, — поспешно требую я, пытаясь сменить тему и отвлечься от одержимости его губами или пальцами.

Акуджи сидит неподвижно, даже его хвост завис в воздухе, словно для удара. Он следит за каждым моим движением своими черными глазами ― и это единственное, что он делает.

— Что ты хочешь знать? — голос Аку ― сплошное рычание, я отворачиваюсь, услышав низкий тембр. Сквозь тонкую рубашку проступают соски, и глубоко внутри меня расцветает боль. Даже от его голоса я становлюсь мокрой, и он это знает. Он снова принюхивается к воздуху, и горделивая, по-мужски вызывающая улыбка кривит его губы, а клыки скорее усиливают, чем ослабляют эффект.

Я ищу в комнате что-нибудь, хоть что-то, что можно было бы использовать для побега, но я заперта здесь, с ним. Я не боюсь, что он может убить меня, но опасаюсь, что он может съесть меня заживо, и я буду наслаждаться этим.

— Ты… возбуждена. — От его баритона я думаю о совсем других вещах, которые он, вероятно, прорычал бы, а затем у меня запылали щеки.

Я изумленно поворачиваюсь к Акуджи, бормоча:

— Ты не можешь… Ты не можешь вот так просто взять и сказать!

— Почему нет? — спрашивает он, нахмурив брови в замешательстве, когда делает шаг ко мне. Я отступаю назад, пока мы не начинаем играть в кошки-мышки. — Это правда ― я чувствую твое желание.

— Нет, люди не говорят об этом так откровенно.

— Тогда люди ― идиоты. — Аку ухмыляется. — Чувствовать возбуждение ― нормально, возбуждение ― это хорошо. Для фертильного самца запаха желания достаточно, чтобы свести его с ума. Многие сражаются и умирают ради удовольствия своих женщин, чтобы показать свою силу.

— Да, но люди так не поступают. Мы играем… с трудом. Мы не всегда признаемся, когда мы… э-э-э… возбуждены, — бормочу я, совершенно смущенная этим разговором.

— Почему? — спрашивает Аку. — Зачем скрывать это, если отдаться возбуждению гораздо приятнее? Мужчины умоляли бы доставить тебе удовольствие, попробовать хоть каплю твоего желания.

Я потрясенно смотрю на него.

— Человеческие мужчины так не делают. Иногда они используют желание против тебя, — признаю я. — Иногда они берут силой, когда говоришь «нет», или если ты хочешь этого слишком сильно, они называют тебя ужасными именами, как будто женщины не должны наслаждаться тем же возбуждением, что и они.

— Я не понимаю, — хмыкает он. — Это хорошо. Это признак дружеского общения, иногда даже любви, но всегда доверия. Для женщины честь быть желанной.

— Не у моего народа. — Я горько смеюсь, пока Акуджи продолжает идти ко мне. Я опускаю глаза на его пах, замечая очевидную эрекцию, и она массивная. — Эм… — Я кашляю, щеки у меня горят еще сильнее, что готова поспорить, что красная как мак.

Он наклоняет голову, глядя вниз на свой явный признак желания.

— Мой народ не скрывает доказательств наших желаний. Мы показываем нашим самкам, насколько желанными мы их считаем.

— Я не одна из ваших самок, — шепчу я, прижимаясь спиной к стене. Аку продолжает идти ко мне, и мне приходится запрокинуть голову, когда он останавливается передо мной.

Аку протягивает руку, и я задерживаю дыхание, но все, что он делает, это проводит пальцем по моим волосам, поглаживая их.

— Твои волосы такого же цвета, как моя кожа, — прошептал он, и у меня перехватило дух, потому что он прав ― так и есть. — Но это не важно. Я хотел тебя с того момента, как встретил, но не хотел пугать тебя, маленький человечек.

— Да, ты пугаешь меня, — признаю я, и не потому что он монстр, а потому что начинаю чувствовать себя с ним комфортно, более свободно и безопасно, чем с себе подобными, и в то же время жажду его так, как