Не на ту напали. - Людмила Вовченко

усмехнулась.

— Благодарю. Это, надо полагать, самый изящный способ назвать меня подозрительной.

— Вы и есть подозрительная.

— А вы — слишком умная для спокойной жизни.

— Поэтому и еду в город.

Это было сказано так просто, что Элеонора невольно заинтересовалась сильнее.

— И что же ждёт вас в городе?

Клара чуть помолчала, будто решая, стоит ли. Потом пожала плечами.

— Моя тётка уверена, что меня ждёт место учительницы при пансионе. Тихая зарплата, две комнаты на чердаке, благочестивые девицы и вечная борьба с чернилами на пальцах. Я уверена, что меня ждёт нечто менее похоронное.

— Например?

— Газета.

Элеонора подняла брови.

— Газета?

— Да. Не смотрите так, словно я сказала «цирк». Хотя, откровенно говоря, разница не всегда велика. В Уэстморе выходит местный листок. Маленький. Злой. Скуповатый на жалованье, но, говорят, там нужен человек, который умеет писать быстро, грамотно и без обморока от мужских голосов.

— То есть идеально подходите.

— Именно. И если мне очень повезёт, я не проведу всю жизнь, переписывая чужие письма и сноски к проповедям.

Элеонора едва не улыбнулась во весь рот. Вот это уже было по душе.

— Значит, вы хотите в журналистику.

— Хочу, — спокойно кивнула Клара. — А вы? Если отбросить легенду про жениха и всё, что вы прячете под чужой курткой.

Элеонора положила ладонь на грубую ткань у себя на коленях.

Под курткой, под рубахой, ближе к телу лежали бумаги. Завещание. Адрес Белла. Дневник Беатрис. Всё её будущее в этом мире оказалось бумажным, как и в прежнем. Странно. Она всегда считала, что дом держится на руках, а не на документах. А оказалось — и на документах тоже. Особенно когда вокруг хватает людей, которые рады переписать твою жизнь в свою пользу.

— Я еду к поверенному, — сказала она наконец. — По семейному делу.

— Скучно.

— Поверьте, нет.

— Наследство?

Элеонора повернула к ней голову.

Клара пожала плечами.

— У вас лицо человека, который или бежит от тюрьмы, или спасает имущество. А тюрьму вы не напоминаете.

— Спасибо за доверие.

— Не за что. Я люблю угадывать.

— Наследство, — кивнула Элеонора.

— Значит, кто-то умер.

— Да.

— И кто-то очень хочет, чтобы вы до этого поверенного не доехали?

Вот теперь Элеонора действительно посмотрела на неё внимательно.

— Это вы в газету ещё не устроились, а уже задаёте правильные вопросы.

Клара чуть улыбнулась.

— Я с детства любила плохие семейные тайны. Они пахнут лучше, чем скучная добродетель.

— Не уверена. Мои последние пахли воском, чужой пудрой и мужским самодовольством.

Клара рассмеялась. Смех у неё был короткий, живой, не жеманный. Такой, который освежает воздух лучше, чем открытая дверь.

Снаружи мужчины ругались уже дружнее. Видимо, колесо застряло всерьёз.

Молодой человек с газетой, оставшийся в дилижансе, поднял её с пола, отряхнул и теперь украдкой прислушивался к их разговору. Элеонора это заметила сразу.

— Молодой человек, — сказала она, не глядя на него, — если вы собираетесь слушать, то хотя бы делайте это талантливо. А то у вас лицо слишком добросовестное.

Он покраснел до ушей.

Клара едва не задохнулась от смеха.

— Простите, — пробормотал он. — Я… не хотел…

— Хотели, — спокойно сказала Элеонора. — Но не умеете. Это поправимо.

Он смутился окончательно, но потом неожиданно улыбнулся. Лицо у него было приятное, открытое, с мягкой линией рта и теми серыми глазами, которые чаще бывают у людей, выросших не в богатстве, а в библиотеке.

— Томас Грей, — сказал он, будто представляясь на экзамене. — Еду в Уэстмор. На место младшего помощника наборщика. В редакции.

Клара резко повернулась к нему.

— В «Уэстморский вестник»?

— Да.

Она вытянулась так, будто кто-то дёрнул её за ниточку.

— И вы молчали?

Томас смутился ещё сильнее.

— Вы не спрашивали.

— Мужчины, — пробормотала Клара с видом вселенской усталости. — Если бы вам на лбу писали ваши полезные сведения, мир стал бы проще.

Элеонора тихо хмыкнула.

— А мир не любит простоту. Особенно в дороге.

Теперь они уже говорили втроём, и дорога как будто сразу стала терпимее. Томас оказался застенчивым, но неглупым. Он действительно ехал работать в редакцию, потому что умел быстро читать гранки, разбирал шрифты и, по его словам, «не падал в обморок от опечаток, даже если они особенно ужасны». Клара тут же решила, что это почти героизм. Элеонора же решила, что перед ней полезный человек. В новом мире хорошие связи стоили почти столько же, сколько хорошие сапоги.

Колесо наконец вытащили. Мужчины вернулись в салон, принеся с собой новый слой запахов — мокрой грязи, лошадиного пота и усталой злости. Дилижанс тронулся снова.

К полудню дождь лишь усилился. Свет в окнах стал совсем мутным. За стеклом тянулись поля, изгороди, чёрные деревья, редкие фермы, мокрые овцы на склонах — серый, скупой пейзаж, словно вытертый старой тряпкой. Но в этой скупо поданной природе была своя красота: дым над низкими крышами, рыжая грязь на дороге, тяжёлые ветки яблонь в заброшенном саду, тёмные вороны на каменной ограде.

Элеонора смотрела и думала, что в другое время, без боли, без погони, без чужой одежды, могла бы даже полюбить такую дорогу. Здесь всё было настоящим. Жёстким, неудобным, неотфильтрованным. Никаких красивых картинок. Только сырость, холод, грязь, голод и необходимость решать, как жить дальше.

Что ж. Она всегда лучше всего работала именно в хаосе.

К вечеру дилижанс остановился у постоялого двора на развилке. Ночевать. Лошади устали, дорога раскисла, а кучер, по виду, был готов убить любого, кто