Унтерменш - Саша Сарагоса

проволокой из пунктов устава СС и правил расовой гигиены.

Но после фермы Адельбергов сквозь бетон вдруг стали пробиваться сорные побеги: "а что если..."

Алеся тогда уснула, а я смотрел и думал, как поигрался бы с ней, будь она, если не немкой, то из Богемии, вроде красотки Лиды[77], хотя бы датчанкой, эстонкой...

Нет, я не мучился от искушения. Назойливые мысли скорее раздражали. Впрочем, как часто повторяли в школе СС: "В жизни нужно встречать неприятности и ориентироваться в них".

— Что за бардак? — я пнул скомканный лист на полу. — Ты почему не на работе? Где все? Что за вид? Кто разрешил брать чужие вещи?

Унтерменшен вскрикнула, спешно запахнулась.

— Марта с Эльзой на рынке, Хайдер уехал к матери, он предупреждал... — испуганно зачастила Алеся. — А вы... разве не на сутках сегодня?

— Я задал вопрос.

— Меня отпустили… Голова разболелась.

— Лжешь.

— Меня правда отпустили! Дали два дня из отпуска, чтобы подготовиться.

— К чему?

— В четверг в ателье состоится небольшое дефиле в честь открытия новых помещений, затем небольшая вечеринка. Надо спеть что-нибудь приятное, популярное.

— Ты еще и поешь? Пф-ф… Какая новость.

— Немного... Фрау Линд прослушала, сказала, подойдет. Только слова подучить. Я уже репетировала с музыкантами. Вот программа. Все разрешенное…

Листок меня не интересовал.

— Отец не предупреждал ни о каких показах. Это риск — светиться в подобных салонах.

Она отвела глаза, обхватила себя руками. Подошла ближе.

— Понимаете...

— Понимаю. Значит так, — перебил я. — Звонишь Линд и говоришь, что сорвала голос, простыла, уезжаешь. Что угодно вешаешь, но в четверг вечером остаешься дома. Ясно? Выполнять.

— Выслушайте, пожалуйста!.. — на эмоциях она тронула меня за руку, но сразу же отдернула свою. Отшагнула. — На той неделе я испортила дорогую ткань. Если эту сумму вычтут из заработной платы, придется рассказать вашим родителям, что я опять... После полугода работы забыть про припуск на швы! Позор. А Линд согласилась закрыть долг одним вечером и десятью песнями. Пожалуйста, не говорите ничего Георгу. Очень прошу...

Порыв настольного вентилятора принес тонкий аромат духов и шоколада.

Раньше она редко осмеливалась смотреть в глаза. Тем более о чем-то просить.

— Я подумаю, — ответил я. — У тебя пятнадцать минут, чтобы навести здесь порядок. Время пошло. И оденься. Жара и пустой дом не повод выглядеть... будто клиента ждешь.

Откуда-то вынырнувшая Асти с радостным лаем бросилась ко мне. Я взял ее на руки и поднялся к себе. По пути еще раз оглядел унтерменшен. Отец зря засунул ее в ателье. В заведениях вроде «Салона Китти»[78] у нее было бы больше шансов сделать карьеру.

2

Дежурство выдалось неспокойным.

Один кретин при досмотре не забрал у задержанного ремень, и тот повесился в камере. Другой поскользнулся в подвале и сломал руку. Ночью вовсе доставили «резидента», который в оплату долга домовладелице предложил "продать чертежи «луча смерти» и других секретных разработок САСШ". Позже выяснилось, что его временами "вербует" параноидная шизофрения.

Вернувшись рано утром, я застал Алесю в столовой. Слова "как странно видеть ее в домашнем платье, причесанной, по-человечески принимающей пищу за столом" она проигнорировала.

— Сегодня опять дома? — спросил я.

— Да, только съезжу за платьем.

— Отлично. Тогда выполнишь одно поручение. Знаешь, где Южное кладбище?

— Разумеется.

— Купишь девятнадцать роз и отнесешь. Ясно?

Алеся оставила приборы:

— Ей?..

Я не ответил.

Повисла пауза.

— Может, лучше в выходные съездите с родителями? — сказала Алеся.

— Я не спрашивал твоего мнения. Так что девятнадцать, и сегодня.

Алеся кивнула и продолжила завтрак.

Она выглядела задумчивой, напряженной. Вероятно, волновалась за сценический дебют.

Шторы были плотно задернуты. Окна закрыты. Но, несмотря на усталость, заснуть не получалось. Мысли путались.

Покрутившись в кровати, я закурил. Раскопал со дна ящика в тумбочке фото. Вынул из рамки.

...Ровно три года назад дом еще спал.

Никто не знал, что я приеду. Это был сюрприз. Накануне специально позвонил домой, что не вырвусь. Сам же давно взял разрешение отлучиться к семье.

Я перемахнул через ограду. По стене с плющом взобрался к окну Евы, чтобы оставить на подоконнике подарок и шестнадцать роз. По числу исполнившихся лет. Но Ева вдруг проснулась и накинулась с поцелуями, так что мы оба чуть не вывалились из окна.

Фотографировались тем же вечером, в саду. Отец возился с новым фотоаппаратом и ворчал, чтобы не шевелились, что "сейчас-сейчас..."

Сестра сидела у меня на коленях. Обнимались. Щека к щеке.

"Люблю тебя..." — прошептала она и потерлась носиком о висок. Хрупкая пушинка, пахнущая, как ангел...

На обороте снимка прочел:

«Даже смерть не разлучит нас...

10 июня, 1939».

...К горлу подкатила прежняя жгучая горечь и злоба.

Я смял окурок. Фото швырнул обратно, смел туда же хлам, что валялся на прикроватной тумбочке. Грохнул ящиком. Накрыл голову подушкой и приказал себе спать.

* * *

В пять вечера меня вытащил в пивную Хельмут.

Он выбрал дальний столик без соседей. Был серьезен, поглядывал по сторонам, иногда задумчиво всматривался в медленно опадающую шапку пены.

Я, помимо пива, заказал жареного цыпленка с тушеной капустой. Живот урчал, требуя еды.

Из парка неподалеку слышалось эхо громкоговорителя.

— В конце мая мальчишки-газетчики рвут глотки: «Красная армия близка к уничтожению! Немецкие войска рвутся в сторону Кавказа и Сталинграда!». А теперь тишина. Какой день только и обсасывают Козла[79], — сказал Хессе. — Послушать, так он святой. Святой из Эс-Эс. Какая нелепость...

Хессе кольнул взглядом.

— Это и есть твой важный разговор? — спросил я.

— Нет. Разговор об Алис. Мне кажется, она не та, за кого себя выдает.

Кусок цыпленка встал в горле комом.

— Не понимаю.

— Вот и я не понимаю, Харди. Поведение, суждения — в ней все не то. Она не знает, кто такие Макс и Мориц[80]. Представляешь? А когда сказал, что чиновник — человек слова, посмотрела, как на дурака, и говорит: "Торговцы и чиновники не те, кому следует верить". Как, а?

— Ну... Все знать невозможно... — отвечал я непринужденно. — Она полжизни провела во Франции. Поверь, с чиновниками там дела обстоят иначе.

— Не слышал ни одного слова о Франции.

— Правильно. Я лично просил проявить осторожность и меньше болтать о прошлом с лягушатниками.

Хельмут молчал. Достал сигареты. Наверное забыл, что "бросил".

— Она подозрительно много интересуется моей службой в России, — продолжал он сквозь дым мрачно и тихо. — Все расспрашивает, разнюхивает, на что-то намекает. Глазами ковыряет, как иголками в кишках копошится.

Я внимательно посмотрел на друга.

— А-а-а... Она не знает Макса и Морица, мало