Охотясь на злодея - Рина Кент

с ухмылкой, и да, может, это и не самое лучшее начало для разговора, но мне действительно нужно отвлечься.

Ну знаете, от этого непонятного дерьма, которое творится сейчас у меня в голове.

Мой вопрос определенно застал Вона врасплох, потому что он замирает, и я почти уверен, что он покраснел, но из-за тусклого освещения не могу в этом убедиться.

— Эм, а зачем мне тебе об этом рассказывать?

— Да ладно тебе, давай.

— Нет.

— Ладно, тогда я буду первым.

— Тебе не обязательно говорить мне …

— Первый мой сексуальный опыт был с одной крутой барменшей около года назад, и с тех пор еще с несколькими другими девчонками.

— Как тебя, черт возьми, пустили в бар, не говоря уже о сексе с барменшей?

— Я выгляжу лет на двадцать, так что просто подделал удостоверение личности, и никто и усом не повел.

— И почему я не удивлен, что у тебя есть поддельное удостоверение?

— У всех оно есть.

— У меня – нет.

— Ты не считаешься. В любом случае, секс с ней был классный, и она делала офигенный минет. Правда, я слишком долго не мог кончить, что, очевидно, ненормально для парня-подростка.

— Избавь меня от этих подробностей.

— Эй, да расслабься ты и просто поболтай со мной, окей? Нам нужно как-то пережить эту ночь. Пусть каждый будет задавать по одному вопросу, идет?

Он какое-то время думает, прикусив нижнюю губу, затем издает вздох и садится передо мной.

— Ладно.

— И ты так и не ответил на мой вопрос.

— Еще нет, — ему явно некомфортно это обсуждать, потому что он слегка ерзает. — Я несколько раз целовался с девчонками и мы заходил дальше поцелуев, но настоящего секса не было.

— Почему?

— Э-эм, мне вообще-то пятнадцать, Юлиан.

— Самое то.

— Я просто… неважно.

— Да ладно, расскажи, — я подаюсь вперед и кряхчу, когда в боку взрывается боль.

Вон толкает меня обратно.

— Ты будешь смеяться надо мной. Забудь об этом.

— Не буду. Обещаю.

Он прищуривается, затем шумно выдыхает.

— Есть одна девушка, которой я хочу предложить встречаться. Я хочу заняться сексом в первый раз с тем, кто мне нравится.

— Ну и скукота, серьезно. Прям в твоем репертуаре.

— Очень безрассудно с твоей стороны заниматься сексом с кем-то старше тебя, солгав им о своем возрасте. Прям в твоем репертуаре.

Я пожимаю плечом.

— Я хотел ее трахнуть, я и трахнул.

— Ты просто делаешь все, что хочешь?

— Если могу, то, черт возьми, да. Теперь мой вопрос.

— Я еще не задал свой.

— Ты только что спросил, делаю ли я все, что хочу.

— Это не считается.

— Еще как считается. Не будь ребенком. В любом случае, мой вопрос: у тебя есть братья или сестры?

— Нет, но у меня есть четверо кузенов. Майк на девять лет старше меня, он живет в России, так что мы редко видимся. Еще двое кузенов, дети моей тети, намного младше меня, я в них просто души не чаю. Но ближе всего я со своей кузиной, Лидией. Мы примерно одного возраста и росли вместе, так что она мне как сестра, — он нежно улыбается, словно видит ее перед собой. — Она хочет стать крутым мафиозным лидером, и папа с дядей сказали, что помогут ей этого добиться. Она занимается борьбой и боксом, часто приходит домой с синяками и ссадинами, что очень беспокоит ее родителей. Всякий раз, когда она попадает во всякие неприятности, она звонит сначала мне, чтобы мы могли вместе пойти и втайне от родителей выбить все дерьмо из ее обидчиков.

— Звучит классно.

— Да. Но иногда это абсолютная головная боль, — он переводит взгляд обратно на меня, тени ночи начинают поглощать его. — А у тебя?

— Сестра, Алина. Она балерина, играет на пианино и настоящий сноб в классической музыке. Она самый мягкий, самый воспитанный ребенок, которого ты только сможешь встретить, но сожрет тебя заживо, если ты будешь действовать ей на нервы или критиковать ее любимых композиторов – Стравинского, Прокофьева и Шопена, к слову – так что, если когда-нибудь с ней встретишься, не советую тебе их оскорблять.

Его губы дергаются.

— Принято к сведению.

— Теперь я. Кто из твоей семьи живет в России?

Он делает паузу, словно подбирая слова.

— Мой дядя по материнской линии и двоюродный брат.

— Вы близки?

— Да. Теперь мой вопрос.

— Туше, — хихикаю я, затем кашляю, когда рана начинает болеть.

Вон дергается ко мне, но я поднимаю руку, потому что, господи, сейчас мне нужна дистанция.

Ради него. Не ради меня.

Он садится обратно и жмурится, но быстро расслабляется, когда я улыбаюсь.

Вон делает паузу на несколько ударов сердца, затем спрашивает спокойным голосом:

— Почему твоя мама позволяет твоему отцу так с тобой обращаться? Разве она не должна противостоять ему и требовать твоей защиты?

Моя улыбка медленно растворяется.

— Сразу к главному, как я вижу?

— Ты не сказал, о чем мне спрашивать нельзя.

— Ла-а-адно, — я некоторое время молчу, но он меня не торопит – просто сидит неподвижно, словно предвкушая мой ответ. — Ты сказал, что моя мама могла бы противостоять моему отцу. Возможно, в твоей семье это нормально, но в моей, и как бы сильно мне это ни нравилось, блять, у мамы и Алины нет права голоса ни в чем. Ее бы просто избили и, возможно, вышвырнули на улицу, вынудив оставить ее детей.

Он напрягается, и это напряжение исходит от него волнами.

Мой собственный позвоночник жестко выпрямляется, потому что к черту это дерьмо. Я не хочу говорить с ним о своей поехавшей семейке. Но в то же время не чувствую от него какой-либо жалости, только беспокойство.

С чего ему обо мне беспокоиться?

И, возможно, поэтому я добавляю:

— К тому же у нее рак. Она проходит это химиотерапевтическое дерьмом уже целую вечность, а никаких реальных результатов это так и не дало. Последний курс химиотерапии она закончила до того, как я приехал в лагерь. Ей стало лучше, у врачей большие надежды, но иного они сказать не могут, когда находятся под дулом пистолета.

— Блять, это кошмар.

Я улыбаюсь.

— Умеешь ругаться?

— Иногда, — его щеки немного краснеют, что говорит