Смотреть нельзя трогать - Вик Арис

Я отпила еще вина. Оно было не супер, конечно, но вполне человеческим. И после этой безумной поездки приятно согревало.

— Итак, — сказала я, — у меня назрел взрослый вопрос. Ты всех женщин так добиваешься? Срываешь свидания, вывозишь ночью на смотровые площадки и кормишь тортом из супермаркета?

— Нет.

— Что, только избранных?

— Только вас.

— Очень романтично. Особенно если забыть про этап с публичным позором в ресторане.

Он повернулся ко мне, и я снова поймала этот его внимательный взгляд. Словно он все время смотрел не только на лицо, не только на платье, а глубже. Куда-то внутрь меня.

— Вы правда думаете, что я бы стал делать это для кого попало? — спросил он тихо.

— Я правда думаю, что ты ужасно плохо воспитан.

— Это тоже не новость.

Я фыркнула и отставила стакан.

— Илья, между прочим, был нормальный.

— Это чувствовалось.

— Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина.

— Угу.

— Не угукай мне тут. Я серьезно.

— И я серьезно. Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина. В этом и проблема.

— Нормальные люди обычно не называют это проблемой.

— Нормальные люди вообще очень часто выбирают себе скучную жизнь и потом называют это зрелостью.

Я повернулась к нему всем корпусом.

— То есть ты сейчас всерьез решил рассказать мне, как правильно жить? В двадцать два? Мне?

— Нет, — сказал он спокойно. — Я просто смотрю на вас и не понимаю, зачем вы делаете вид, что вам подходит то, от чего у вас даже глаза не загораются.

Я хотела ответить резко, по привычке, уже почти почувствовала на языке одну из своих прекрасных фраз категории «мальчик, не лезь туда, где еще даже не дышал». Но почему-то не сказала. Потому что в его голосе не было снисходительности. И самолюбования тоже. Только странная, почти болезненная уверенность в том, что он видит меня лучше, чем даже я сама.

Я откинулась на подушки и посмотрела на огни вдали.

— А если я не хочу, чтобы у меня все горело? — спросила я после паузы. — Если я уже не в том возрасте, когда кажется, что жизнь обязательно должна бить током по каждому нерву? Если я хочу… не знаю. Нормальности. Спокойствия. Чтобы человек рядом не срывал мне крышу, а хотя бы не мешал жить.

— Вы врете.

— Очень смелое заявление.

— Правда же. Вы просто боитесь узнать цену другой жизни.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него.

— А ты, значит, не боишься?

— Нет.

— Потому что тебе двадцать два, Марк. В этом возрасте вообще кажется, что все можно пережить с красивым лицом и хорошим сексом.

Он усмехнулся, опустил взгляд на мой стакан, потом снова на меня.

— Хороший секс — это сильный аргумент, не спорю. Но я вообще-то не об этом.

И вот тут мне стало особенно неловко. Потому что под всем этим наглым, дразнящим, бесстыжим было еще что-то. Не мальчишеское совсем. Не легкое. Что-то тяжелое, взрослое, упрямое. Такое, от чего хочется не спорить, а отвести глаза.

— Тогда о чем? — спросила я тихо.

Марк потянулся за тортом, открыл коробку, и не глядя на меня, сказал:

— О том, что можно жить очень правильно. Выстроить все как надо. Работать, быть сильной, красивой, независимой, выбирать всегда все безопасное. А потом вдруг понять, что у тебя в жизни все хорошее — только то, что ты сама себе организовала. И ни в чем нет огня.

Я молчала.

Он отрезал мне кусок, протянул вилку. Я взяла. Есть не хотелось, но руки нужно было чем-то занять.

Торт оказался слишком вкусным для такой дурацкой ночи.

— Откуда ты вообще такой взялся? — спросила я, не отрывая взгляда от торта. — Вроде молодой, красивый, наглый, должен быть шальным и пустоголовым балваном. А ты зачем-то смотришь так, будто тебе не все равно, что у меня внутри.

— А тебе хотелось бы, чтобы было не все равно только снаружи?

— Мне хотелось бы, чтобы ты не задавал вопросов, после которых я начинаю думать как женщина из плохого романа.

— Не получится.

Я закатила глаза, но все же улыбнулась.

Вино делало свое дело, ночь тоже. Остатки злости уже не пылали так ярко, а на их месте появлялось что-то опаснее — легкость. Та самая, которую я давно перестала себе позволять рядом с мужчинами. Когда можно не играть умную, не держать каждую реплику в тонусе, не следить, как ты выглядишь со стороны.

— Ладно, — сказала я. — Раз ты сегодня все равно решил меня морально разобрать по кусочками, рассказывай. Что там у вас на Дальнем Востоке такого, из-за чего ты разговариваешь как рекламный буклет для сильных женщин и внезапного счастья?

Он искренне рассмеялся.

— У нас там океан красивый.

— Очень информативно.

— Это и правда многое объясняет. Когда у тебя за спиной такие просторы, трудно потом всерьез относиться к людям, которые всю жизнь проводят в бетонных коробках и делают вид, что все под контролем.

— Я сейчас оскорблюсь за Москву.

— Не надо. Вы ее и так защищаете лучше всех.

Он начал рассказывать, и я неожиданно для себя заслушалась. Про город у бухты, про ветер, который там не спрашивает, хочешь ты его или нет, про рыбу, икру и прочее морепродукты. Про дорогу, где с одной стороны сопки, с другой — вода, и ты едешь, и есть ощущение будто мир бесконечный. Про семью — скупо, без слащавости, но так, что становилось ясно: свои для него не пустой звук.

Я, в свою очередь, рассказала о себе больше, чем собиралась. Не все, конечно. Не так, чтобы душу распахнуть и пустить молодого оборзевшего стажера ходить в ней без бахил. Но все же больше.

Про то, как пришла в компанию в девятнадцать и сначала пахала за двоих, чтобы ко мне вообще начали относиться всерьез. Про то, как я научилась быть жесткой не потому, что родилась такой, а потому, что иначе тебя жрут.

Он слушал молча. Не перебивал, не поддакивал, не вставлял идиотских «ну я же говорил». И это было, пожалуй, самым странным из всего. Иногда женщина может простить мужчине даже наглость, если выясняется, что он умеет слушать ее как человека.

В какой-то момент разговор сам собой стих. Просто выгорел до теплой тишины, в которой больше не нужно было говорить только ради того, чтобы держать дистанцию.

Я сидела, поджав под себя ноги, кутаясь в плед, и смотрела в темноту над рекой. Ветер слегка трогал волосы, свечи дрожали, где-то далеко, за мостом, гудела машина. Марк был рядом.

Я почувствовала