До самой смерти - Элис Вайлд

возомнившим себя вершительницам всего сущего, сломить меня.

– Таков порядок жизни, – шепчет Лахесис.

– Нет. Таков ваш порядок.

– Ты не единственный, кто чувствует тяжесть смерти, – произносит Атропос тихо, размеренно. – Мы тоже свидетели ужасов смертного мира. Но мы обязаны оставаться беспристрастными ради высшего блага.

Я фыркаю.

Мне еще не доводилось видеть Судеб беспристрастными.

– Высшее благо? Для кого? Какое может быть благо в том, чтобы позволять страданиям продолжаться?

Клото цокает языком, покачивая головой.

– Ты слишком долго наблюдал за смертью и забыл, что значит жить.

Мои глаза сужаются, голос превращается в рык:

– Просвети же меня.

Сестры обмениваются взглядами и одновременно поднимаются из-за стола.

Они подходят к зияющему проему в скале и созерцают вид. Ветер играет с их волосами, пока они смотрят на раскинувшийся под ними мир.

– Жизнь – это равновесие, – наконец говорит Клото. – Каждой смерти соответствует рождение. Каждому концу – начало. Мы управляем нитями судеб, но именно смертные ткут полотно жизни. Они те, кто придает смысл событиям, которые проживают.

– Ты можешь не соглашаться с нашими решениями, – добавляет Атропос, – но ты, как никто другой, не можешь отрицать, что без смерти жизнь утратила бы смысл.

Я молчу. Чем дольше они говорят, тем сильнее во мне растет уверенность: им нет дела до жизней, что они плетут.

– Что бы ты ни думал, мы не управляем этими смертными, которых ты так защищаешь, – продолжает Лахесис. – Да, мы измеряем и переплетаем их жизни, но лишь в пределах выборов, которые они сами совершают.

– И все же вы обрываете жизни тех, кто этого не заслужил.

– Да, – резко отвечает блондинка. – Но ты не видишь последствий наших решений. Ты слеп…

– Слеп? – перебиваю я, настораживаясь.

Они все еще стоят ко мне спиной, но я чувствую, как их внимание теперь обращено на меня.

Ненадолго они переглядываются, а после Клото продолжает:

– Ты слеп к последствиям человеческой воли. Мы лишь обеспечиваем судьбу Вселенной. Мы не можем искоренить зло, но можем обратить его во всеобщее благо.

– Мы наблюдаем за нитями и решаем, когда позволить ужасам случиться, а когда просто оборвать жизнь, – произносит Лахесис.

– Но сделки, которые ты заключаешь, мешают нашей работе, искажают судьбу и саму ткань мироздания, – шипит беловолосая.

– Ты знаешь, что у меня нет выбора, когда душа предлагается мне в качестве платы.

– И именно поэтому тебе было запрещено покидать свое царство, – резко бросает Атропос. – Ты повелеваешь тенями и все же не можешь оставить мир живых в покое. Нет, ты находишь предлоги вмешиваться в дела смертных, играешь в бога, распоряжаясь жизнью и смертью, самой историей, заключая свои сделки.

Я сжимаю челюсть. Все труднее сдерживаться, чтобы не наговорить лишнего.

– Что же, по-вашему, я должен делать? – произношу я, голос леденит воздух.

Судьбы обмениваются взглядами. Между ними происходит немой разговор, и, повернувшись ко мне, они улыбаются.

И я понимаю, что дал им именно то, чего они ждали, – приглашение.

– В обмен на то, чего ты желаешь, мы хотим предложить кое-что, – говорит Клото.

– Своего рода сделку, – добавляет Лахесис.

– Сделку со Смертью, – зловещим хором усмехаются они.

8. Хейзел

Наконец выбравшись из ванны, я быстро оборачиваюсь полотенцем и подхожу к платью, которое заранее разложила на кровати.

Взяв в руки длинные полосы шелка, я хмурюсь, поворачивая ткань туда-сюда. Не понимаю, как его надеть, и, сколько ни пытаюсь вспомнить, как Флоренс одевала меня раньше, не могу разобраться.

С раздражением отбрасываю платье в сторону и снова заглядываю в шкаф, роясь среди других нарядов.

Я уже почти сдаюсь, когда взгляд цепляется за смятый ком ткани в дальнем углу.

Вытащив его, я улыбаюсь.

Пусть это платье и того же глубокого цвета ночи, но его ткань такая плотная, непрозрачная, что, кажется, поглощает свет вокруг.

И, к счастью, я хотя бы понимаю, как его надеть.

Быстро натянув платье, возвращаюсь в ванную. Ткань мягко скользит по коже, с каждым шагом вызывая мурашки.

Остановившись перед зеркалом, я хмурюсь, глядя на свое отражение.

Платье оказалось слишком свободным – в нем я выгляжу скорее как бесформенное существо, нежели женщина, способная кого-то очаровать. Так не пойдет.

Поспешно возвращаюсь в спальню, хватаю с кровати шелковые ленты и начинаю наспех переделывать наряд.

Вскоре простое платье превращается во что-то гораздо более притягательное… и, учитывая уроки Эроса, куда менее скромное.

Обмотав шелк вокруг талии, я затягиваю ткань, рукава соскальзывают с плеч, открывая больше, чем следовало бы. Зато теперь хотя бы видны очертания моей фигуры, а платье, к счастью, держится крепко, как бы я ни извивалась.

Заколов длинные пряди волос, я наблюдаю, как они все равно сбегают волнами вниз, рассыпаясь по спине. Странным образом это придает моему облику еще больше дикого, почти прекрасного хаоса.

Глядя на отражение, я ощущаю, как по венам бежит сила.

Я больше не выгляжу беспомощной, грязной девчонкой, какой была раньше. Теперь передо мной стоит женщина, которая знает, чего хочет… и которая сделает все, чтобы этого добиться.

Надеюсь, что этого будет достаточно.

С вновь обретенной уверенностью я возвращаюсь к кровати и опускаюсь на нее, решив, что мне нужно продумать план, прежде чем Аид позовет меня. Только внешности и обаяния будет мало. У других женщин более чем достаточно и того, и другого, чтобы затмить меня тысячу раз.

Мне нужен план действий.

Способ убедить его в том, кто я есть.

Кажется странным доказывать, что я та, за кого себя выдаю… и чем больше об этом думаю, тем менее уверенно себя чувствую.

Возможно ли доказать кому-то, кто тебя совсем не знает, что ты – это ты?

Конечно, нет. Мне нужно лишь доказать, что я та женщина, которую он хочет.

Я тихо фыркаю от отвращения.

Пальцы скользят по платью, по деталям, которые я в нем изменила. Ненавижу, как уязвимо я теперь себя чувствую. Это не я. Это не то, кем я хочу быть. Одно дело притворяться, что соблазняю Аида, и совсем другое – действительно пытаться это сделать.

Я не могу позволить всему зайти слишком далеко. Хотя понимаю: если дойдет до этого, остановить его будет невозможно. Одна только эта мысль заставляет меня содрогнуться.

Чувствую, как решимость ускользает сквозь пальцы.

И тогда я думаю о Персефоне.

Мысль о ней заставляет желудок сжаться. Вина и стыд накатывают на меня. Я видела боль на ее лице во время бала.

Она одна из немногих, кто попытался помочь мне, и вот так я собираюсь отплатить ей за доброту?

Я ненавижу свой план, но не вижу другого выхода.